Мужчина без лишних слов водрузил меня на раму велосипеда, лежащего рядом, и мы поехали вниз по берегу потока, стремительно несущегося по гладкому откосу. Не просто было обогнать эту лавину воды, щепок, веток, коры и другого лесного мусора. Тем более по пересеченной местности. Уже достаточно далеко от села, когда поток, вливаясь в озерцо, замедлился, нам удалось нагнать гибнущую птицу. Длинная жердь с сучком на конце подогнала к берегу то, что называлось раньше петухом…
Недавний красавец имел плачевный вид: гребень смят и посинел, бородка разодрана, клюв полуоткрыт, шикарная прежде шуба из перьев мокра и грязна. Глаза затянулись прозрачными перепонками. Лапы сгибались и едва держали дрожащее тело. Петя привалился к валуну и, неуклюже шаркая землю когтями и бесполезными теперь шпорами, пытался стать прямо.
Из ветвей ольхи каркнула ворона. Петух приоткрыл глаз – и тут же обмяк. Что стало с моим задирой? Мужчина снял с себя холщевую куртку и, обмотав ею петуха, присел на валун рядом. Закурил. Он был в клетчатой рубахе.
По детской наивности, меньше всего меня заботила мысль, что это мог быть тот самый беглый заключенный, о котором в последнее время в селении было так много разговоров. Дети часто не воспринимают законы взрослого мира, что иногда кончается печально. Мое внимание было приковано к петуху. Я попыталась было взять своего врага на руки, чтобы хоть как-то согреть, но он был тяжел. И я просто села рядом и прижала комок к себе. Хорошо, что куртка черная – значит, притягивает солнечные лучи. Это согреет бедняжку.
Былая вражда забылась, будто и не было. Сейчас главная цель – помочь попавшему в беду существу. Поэтому я обрадовалась, увидев в руках незнакомца спички. Вместе собрали хворост для костра – и он запылал. Согретый жаром пламени, петух перестал дрожать, прикрыл клюв и задремал.
Пока я ухаживала за птицей, мужчина сидел на чурбаке у костра и глядел в языки пламени. Иногда он брал в руки коряжку, шевелил угли и вслед за искрами поднимал взор, лишь изредка задерживая его на окружающем. Мы не разговаривали. Если бы не вопрос о моем имени, можно было бы подумать, что он – глухонемой.
О чем говорить? Лес, озеро, костер, чудо в перьях…
Я не переживала, что в мое отсутствие родители меня хватятся, так уж было заведено тогда – пропадать целыми днями. Взрослым – на работе, а детям – где угодно.
К полудню глазки птицы прояснились. С каждой минутой они становились все круглей и ясней. Гребень покраснел. Я поняла: петух будет жить. Все ж не высвобождала его. Не представляла, что с ним делать здесь, вдали от села, в опасной близости от лесных хищников. Отдались он хоть чуть от костра – и все.
Зайдя в лес в поисках ягод или заячьей капусты, я вспугнула отдыхавшего в лощине облезлого волка. Посмотрев на меня спокойными желтыми глазами, он встал и ушел. Нуль внимания и фунт презрения выразили его обвислый хвост и ленивая походка. Конечно, петуха он бы «уважил». Там, где лежал хищник, я нашла множество розоватых хвощей, которые, пока не превратились в зеленые побеги, можно было есть. Я предложила их незнакомцу. Он взял розовые стебельки с моей ладони и съел вместе с коричневыми верхушками-кеглями. В банку на вырубке набрала земляники. Человек оказался к ним равнодушен, зато Петя съел все.
Будучи сельской жительницей, я знала толк в съедобной растительности – и скоро мои приношения запестрели разнообразием. Корявые клубни растения, листья которого мать часто использовала вместо капусты при варке щей, я нанизала на сухую веточку и подержала над огнем. Они пришлись по вкусу и человеку.
Незаметно пролетел июльский день. Солнце собралось на покой и улеглось в ложбинке между холмами на горизонте, как в мягкую и удобную колыбель. Потемнели и закачались верхушки высоких елей, навевая необъяснимую тревогу. Потянуло сыростью. Запасы валежника закончились, костер затух.
Мужчина пристроил мне на руки петуха, посадил нас на раму – и велосипед покатил в сторону поселка.
Он ссадил меня на краю пшеничного поля, напротив улицы. Я едва дотащила петуха до куриной дырки в заборе; торопясь, вывернула его из холщового свертка и стремглав помчалась на кухню. Там я молоко из своего ежедневного бокала перелила в банку для ольховых шишечек, схватила коврижку и отнесла незнакомцу. Он терпеливо ждал свою куртку.
Отдавая сверток, я близко увидела неулыбчивое лицо. Ничем не примечательное. Вероятно, поэтому оно плохо запомнилось. Сколько меня потом не просили описать его или даже нарисовать – я рисовала хорошо – это не приводило ни к чему. Овал, два кружочка вместо глаз, вертикальная палочка носа, горизонтальная – губы, – вот все, на что я оказалась способна. Честно. Я даже себе не могла ответить, какого цвета были у него волосы. Лицо без выражения. Взгляд без глаз.
