Купая меня вечером, мама воскликнула:
– Ба, сколько синяков! Мы договаривались, чтобы их было не больше десяти в неделю. Дак ты – «кажный» день. – И добавила, чтобы заставить рассказать причину глубоких царапин: – Пойдем завтра к врачу.
Я молчала. Тогда папа пригрозил:
– А то лучше к Кувалову!
Это был беспроигрышный вариант. Вовка Кувалов всегда был в курсе всех происшествий, связанных со мной. Мы с ним с рождения были в одной связке. Наши мамы, вынужденные по старым законам работать по достижению детьми двухмесячного возраста, за отсутствием яслей, брали нас на птицеферму. Так, в колхозном инкубаторе мы с Вовкой совместно провели ясельное время. В детском саду мы были в одной группе, а в школе – в одном классе. В доме Куваловых Вовкина мать, Вероника Андреевна, угощала меня ватрушками, а отец, Иван Петрович, подвыпив, цитировал древних греков. Потом, склонив голову на кухонный стол, он неудержимо, не по-мужски, плакал. Потом говорил, что пьёт с горя, что карьера его сломана напрочь, как и вера в коммунизм – и много чего другого. Я слушала, нахмурив брови и открыв рот. Да-да, с этим дебильным выражением. В поселке Ивана Петровича называли Профессором за блестящую лысину, интеллигентный вид и эрудицию. Жена же величала Государственным Человеком. «По привычке», – объясняла, смущенно улыбаясь.
Меня Вероника Андреевна обзывала Будущей Невестой. Мне это не нравилось, потому что взрослая жизнь с постоянным трудом и репрессиями, по сравнению с раздольным детством, казалась убогой и скучной. Дети – вот единственные на земле счастливцы, – веровала я. По праву принадлежащее им счастье осмеливаются нарушать только такие «козлы», как наш петух. Откуда была такая уверенность – мне сейчас непонятно.
Сходить к Куваловым родителям помешало бегство уголовника из лагеря для заключенных. Лагерей и тюрем тут, в нашем дремучем краю, было как в сельдей в бочке. Во время побегов зеков взрослые дежурили на подступах к поселку. Нас, детвору, традиционно пугали «убивцами» и запрещали ходить далеко от дома, что имело прямо противоположный эффект.
Помню, тогда объявили нам только одну примету: преступник должен быть одет в клетчатую рубашку. М-м…а что мешало ему переодеться?! Как-то несерьезно все это…
Ватага мальчишек из любопытства облазила все окрестные леса, и они делились с нами, послушными девочками, своими впечатлениями от вылазок в запретную зону. Рассказывали о «домушках», подвешенным к деревьям. Храбрецы находили в них фарфоровое блюдечко с растянутой кожей и глазом посередине. Рядом – всенепременно графинчик с красной жидкостью. И хотя сюжеты были однообразны, как сказы о Соловье-разбойнике, интерес к ним не ослабевал.
Петя смелел не по дням, а по часам, и наглость его будто поддерживалась всеобщим брожением. Словно был он заодно со сбежавшим из зоны выродком.
Забияка «пас» меня уже не только около дома, но и на стадионе, ветлечебнице и даже местном аэродроме, откуда время от времени вспархивали трехместные самолетики с тяжелобольными на борту, а приземлялись – с почтой или выздоровевшими.
Не вовлеченные в организованный детский отдых, мы лазили всюду: на току, карьерах кирпичного завода, срубах строящихся бань и заброшенных амбаров, пасеке, плотине, мойках, где женщины полоскали бельё. Иногда мы гуртом посещали базар. Сюда селяне приносили дары приусадебного труда. Дети искали оброненные монетки и, накопив несколько копеек, спускали их на сладости: гематоген или брусок прессованного какао. Я покупала сироп шиповника. Нам его дважды в год давали в садике по столовой ложке, а мне не хватало: от ложечки у меня лишь раззадоривался аппетит. Традиционные лакомства – карамели и печенье – портились, пока их привозили из города, и оттого они были жесткими и неприятными. Зато мы охотно коллекционировали конфетные «патретики», которые в городах смешно назывались «фантиками». В общем, все было прекрасно, если бы не…
…В общем, Петя взял себе за обычай появляться везде, где была я. Правда, на базар заходить избегал после того, как мужики пытались поймать его, скорей всего, с целью оприходовать. Зато он встречал меня при выходе из ворот. Его устраивало мое паническое бегство, после которого он победно возвращался домой. Я смелела, когда была вместе с ребятами, но мой тиран важно вышагивал сзади нас, зорко глядя в оба. С завидной терпеливостью он дожидался оплошности, чтобы нагнать на меня страх и ужас. Приходилось быть всегда начеку и ни при каких обстоятельствах не отставать от коллектива. Постепенно почетный эскорт всем приелся и ничего не вызывал, кроме недобрых ухмылок.
Помнится, устроили мы ему ловушку. Наша улица выходила на колхозное поле, которое по правилам землепользования, засеивалось то злаками, то кормовым клевером. В то лето заколосилась пшеница, высокая и густая, в которой классно было бегать и прятаться друг от друга. В дневное время село замирало – взрослые уходили на работу – и нам все всегда сходило с рук.
