Едва я открыл дверь, меня обдало жаром и в нос ударил тяжёлый запах плесени. Вдоль стен справа и слева на металлических штырях, которые служат для просушки сапог, были развешаны влажные лагерные палатки. Павел на полу помогал двум солдатам счищать мокрыми тряпками плесень с очередной палатки.
– Ты посмотри, что делается, – сказал он, поднимаясь и вытирая со лба пот. – Ещё пару дней – и они точно бы сгнили. Иван Иваныч, – окликнул он заглянувшего в сушилку старшину второй батареи, – неужели ты после штабных учений не мог подсказать моему командиру, чтобы он просушил палатки?
– А что я? – надул свои толстые щёки Хромченко. – У меня и без ваших палаток забот полон рот…
– Ну вот, возьми его за рубль двадцать, – сказал Павел с досадой, когда тот исчез за дверью.
21 ноября
Поздно ночью вернулся личный состав, находившийся на выезде, и сегодня утром развод на занятия начался с разбора неудачной стрельбы. Заложив руки за спину и прохаживаясь перед стоящими в одной шеренге командирами дивизионов и их заместителями, комбриг молчал, словно собираясь с силами. Наконец он остановился около командира второго дивизиона майора Вербицкого.
– Доложите мне, товарищ майор, какие вами приняты меры, чтобы подобное не повторилось?
Офицеры стояли на середине плаца, но личному составу бригады хорошо было слышно всё, что говорилось на нём в это время.
Командир проштрафившегося дивизиона и сам был не рад случившемуся. За прошедшие после происшествия дни он похудел и осунулся. Вытянувшись по стойке смирно, стоял он перед командиром бригады и, должно быть от волнения, нервно перебирал пальцами левой руки.
– Товарищ полковник, мною проведено совещание с офицерами дивизиона по вопросу усиления контроля над личным составом во время проведения учебных и боевых стрельб. За упущения в работе командиру четвёртой батареи объявлен выговор. Михальчук побледнел, шагнул к Вербицкому и устремил на него испепеляющий взгляд.
– У вас что, майор, совсем крыша поехала или у вас в голове бетон вместо мозгов?!
Его слова вызвали лёгкое движение в рядах стоящих на плацу солдат, а младшие офицеры невольно переглянулись. Командир дивизиона молчал. «Что же он молчит, – глядя на его опущенную голову, с досадой подумал я, – почему позволяет оскорблять и кричать на себя?» Тягостное чувство овладело мною. Где-то в глубине души я понимал, что после всего случившегося у командира бригады случился нервный срыв, однако ощущение было такое, словно тебе ни за что ни про что при всех дали пощёчину.
– Какое совещание? Какой выговор?! – продолжал распекать офицера Михальчук. – Работать надо с личным составом! Поучитесь в батарее управления, как это надо делать. Немедленно запланировать и провести в дивизионе занятия с «заряжающими» с последующей сдачей зачётов. Это касается всех командиров дивизионов… У вас будут объявления? – несколько поостыв, обратился он к своим заместителям.
– Прошу напомнить коммунистам, что сегодня в девятнадцать часов в клубе части партийное собрание бригады, – обратился к замполитам дивизионов начальник политотдела.
К назначенному времени коммунисты стали собираться у клуба. Щиты его, некогда радовавшие всех своей новизной, от времени и непогоды давно потемнели и облупились, и теперь клуб больше походил на семейный барак старой постройки. Он смотрелся довольно мрачно, и даже лучи заходящего солнца не оживляли его угрюмого вида. Кресла в нём были старые, часто ломались, и начальнику клуба стоило немалых трудов содержать их в порядке.
Было девятнадцать часов, но коммунисты толпились в курилке и заходить в клуб не торопились. Ждали начальника политотдела майора Краснощёкова, который в это время в штабе части разговаривал по телефону с начальником политотдела дивизии. Наконец все расселись в зале. Началось выдвижение кандидатур в президиум собрания. Вместе с тремя начальниками служб, командиром бригады и двумя его заместителями в президиум собрания кто-то предложил мою кандидатуру. Мне показалось это странным, но я не подал вида. Впереди меня сидел старшина второй батареи. Не услышав среди кандидатов в президиум своей фамилии, старшина от неожиданности замер на месте. Он впервые остался не у дел и теперь растерянно смотрел по сторонам, ища сочувствия и поддержки. Вдруг он оглянулся, скользнул по мне взглядом, и в его глазах мелькнула неприкрытая неприязнь и зависть. Разве можно такие мелочи принимать так близко к сердцу? Мне стало жаль его. К столу президиума я выходил одним из последних: я собирался выступать и надеялся сесть с краю. Но не тут-то было.
– Проходи вперёд, Косарев, – пропуская меня, сказал Михальчук, увидев, что ему придётся сидеть рядом с начальником тыла бригады полковником Твердохлебовым, которого он явно недолюбливает.
