– Замысел повести «Источник жажды» возник после съёмок короткометражки «Эхо» Талгата Нигматулина. То, что потом произошло, осмыслить было трудно (Талгат был зверски убит в Вильнюсе). Я тогда попыталась что-то зафиксировать (эмоции надо было куда-то девать), но не хватало ни слов, ни понимания, ничего не хватало и элементарно не умещалось в сознании. Но я пыталась снова и снова. Записывать попробовала чисто функционально – пришёл, увидел, наследил. Но это никуда не годилось. От бессилия срывалась на эмоции, этим всё портила окончательно. Но понимала, что пренебречь тем, что случилось, не могу. После судебного процесса по этому делу решила двигаться по ключевым эпизодам, в каждом из которых, конечно, были внутренняя логика и смысл. И потихоньку оттолкнулась от берега.
– Насколько тесную связь с реальностью имеют описанные вами события?
– Почти все события реальны. Имена действующих лиц изменены. Тогда поднимался ислам, особенно после смерти Брежнева. Во что это выльется, никто не знал. Каждый надеялся на своё видение. Цитировали Зия-уль-Хака о том, что ислам распространится от Пакистана до Урала и т. д. Одновременно с этим популяризировалось учение об абсолютной свободе, которая поможет открыть сверхспособности у каждого человека. Как ислам и абсолютная свобода одновременно помещались в головах – тайна для меня до сих пор.
– Что вы почувствовали, когда стали печататься в качестве автора художественной литературы? Какие мысли возникли, какие эмоции?
– В то, что эта книжка будет издана, я не верила, пока по почте не получила свои экземпляры. Это чудо для меня.
Относительно сути творчества. Для меня это откровение, открытие – когда скромное событие или человек открывают совсем по-другому жизнь, смысл, цель, будущее.
– Над чем вам больше нравится работать: литературным произведением или сценарием? Как бы вы определили, чем различаются эти виды творчества?
– Над сценарием хорошо работать с человеком, который сам будет снимать. Ведь только кажется, что замысел, идея, сценарий – это почти всё. На самом деле какое получится из этого кино, большой вопрос и зависит от режиссёра, его видения, вкуса, силы и чувства меры, я уже не говорю о его воле, а также от актёров… Кино – это искусство режиссёра.
– Кроме прозы вы пишете и стихи? Что вам легче даётся, что – труднее? По-разному ли работается над поэтическим и прозаическим текстом?
– Относительно стихов могу сказать, что они не сочиняются и не пишутся, а «приходят», как кайф к наркоману. Бродишь никому не нужный, чувствуешь мутно что-то, и вдруг – выплеск музыки, ритма внутреннего, эмоции… Потом оказывается, что это имело вполне конкретный смысл и логику. Проза – более последовательное занятие, более системное и естественное, она любит одиночество.
Что сложнее писать? Трудно, легко ли, но если поднялось до горла – скажешь. В рифму или так…
– Чем кроме литературного творчества и кино вы занимались и занимаетесь в жизни?
– Чем занимаюсь? Планов много, пишу мало, живописью занимаюсь мало. Больше долблю на фортепиано, чтобы голову и руки с утра призвать к порядку.
– Поддерживаете ли вы общение с теми, с кем вас связал кинематограф? Знают ли они о вашем литературном творчестве?
– Относительно того, знают ли обо мне сейчас? Бог знает! Ведь «иных уж нет, а те далече». Потому, в курсе ли кто-то из моих прежних визави о моём творческом бытии или нет, есть тайна для меня. Но мне нравится хоть по строчке в год, хоть по одной линии на холсте шлёпать по своему пути. Так сложилось, и это всегда было светом в конце тоннеля для меня.
– Каковы ваши дальнейшие творческие планы?
– Планы – потихоньку публиковаться благодаря ИСП. Это для меня сейчас главное.
В любовной лирике Алексея Хазанского женский образ приобретает классические черты. Возлюбленная лирического героя словно перестаёт быть обычной женщиной. Она становится, а в поэтическом мире, возможно, изначально является несколько ирреальной, таинственной и недостижимой, как Прекрасная дама Средних веков.
Поэтому в поэзии Алексея Хазанского часто повторяется мотив сновидения:
