Хочется плакать – почему бы и нет. Только не от чего. Вас никто не услышит. Даже больше – не смотрит в окошко с луной. Поздняя чашка кофе как смытый налёт Кензо.
Хочется кричать – кричите. Из всех пускающих слюни, бесстыжих, распухших и бредовых фантазий эта… самая инфантильная. В ней нет строгих правил и белых воротничков. Отходит ко всем чертям новый вечер. Тускнеет небо над песочным крем-брюле в ракушках олигоцен и морских коньков, застывает в капельках янтаря, облепляя трупики мух и москитов. Курится дым Нет из Мумбаи. Ароматы загадочной Индии. В курильницах блуждает забытый всеми принюхавшийся аромат. Слон на подставке из полистоун блестит слюдой в маслянистых свечах. Что-то в сумерках, падающих в свете полукруглой трезвой, как звон манат, луне. Ты не находишь?
Что-нибудь корсиканское…
Может быть, ром?
Что-нибудь сладкое из забытых снов…
Что-нибудь необычное – тысяча и одна ночь.
Что-нибудь для души… Всего понемногу. Всего одна ночь под божоле с карпом и отжившими призраками надежд. Всего-навсего для тебя и для меня. Там прячутся маленькие вещи больших людей.
These… few words of Truth.
Холодный ветер. Дымлю понемногу. Чашечка кофе и молоко с ежевикой. Запомнила? Хорошо.
Звук движущегося поезда её успокаивает.
Постепенно тают в памяти картинки недавнего прошлого. Она уже почти не помнит укоризненное молчание отца, строгое лицо матери и его глаза с затаившейся в глубине холодной нежностью. Он действительно её любит, но показывает это по-своему. Ей постоянно чего-то не хватает в его словах, улыбках, касаниях.
Слёзы почти высыхают. На отражение в окне почти можно смотреть. Она почти успокаивается и почти забывает о пульсирующей в венах боли. Слишком внезапный скандал. Слишком надоевшая тема. Слишком внезапное решение уехать, о котором она почти жалеет.
Ей никогда не хватает смелости идти до конечной.
Станция. Она будто выныривает со дна океана, где было тихо и покойно. Выныривает в звон гранёных стаканов, шелест мусорных пакетов и постоянные хлопки дверьми. Она зарывается пальцами в оставшиеся после вчерашней укладки волны. А тогда всё было неплохо…
Неплохой вечер в неплохом ресторане с неплохим парнем. Родители по-другому его и не называли.
Поезд трогается. Она ждёт. Убаюкивающее покачивание и мерный металлический стук должны избавить её ото всех мыслей. Холодные стены старенького вагона спасают от целого мира, такого любящего и давящего на плечи. Фонари не горят, провожая её в сон.
Не освещают дорогу серым воспоминаниям, приносящим лишь боль.
Ей снится школа, родной класс, урок литературы.
Станция. Убаюкивающее движение поезда исчезает, заставляя её очнуться. Она слушает возню в коридоре, негромкие разговоры новых пассажиров. Наблюдает через отражение в окне, как отъезжает дверь её купе и вошедшего человека скрывает яркая вспышка фонаря. Здесь они горят яркими звёздами по линии перрона.
Она поворачивается лишь на пару мгновений – ответить на приветствие и вымученно улыбнуться. Он быстро понимает, что в этот раз не будет душевных разговоров случайных попутчиков и, наверное, разговоров в принципе. И сейчас он этому только рад.
Первую ночь они встречают молчанием.
Просыпаться ему не хочется вовсе. Он ещё не открывает глаза, а голова уже полна тревожных мыслей и воспоминаний. Бывшая умудряется раздражать своим видом даже на расстоянии.
– Доброе утро, – негромко приветствует она, когда он входит в купе с кружкой кипятка. Она уже причёсана, пьёт растворимый кофе и улыбается искреннее, чем вчера.
– Доброе.
Он ставит стакан в железном подстаканнике – символ русских поездов – и вспоминает, что забыл купить чай. Выбегает, едва слышно чертыхнувшись.
Она смотрит в окно, улыбаясь. Перед глазами тает изображение случайного попутчика. Вчера в сумраке ночи и расстроенных нервов он показался ей старше. Ему чуть больше двадцати пяти.
Теперь перед глазами проплывают поля, отгородившиеся от дороги растущими близко друг к другу кустарниками. Лес начнётся позже, и она очень ждёт этот момент. В облачную погоду зелень должна отливать своим лучшим тёмно-изумрудным оттенком.
Она глубоко вздыхает, залезает на полку с ногами и смотрит невидящим взглядом на строчки. Как «Ромео и Джульетта» попала в её сумку, остаётся лишь задаваться вопросом. Когда уходила из дома, о книгах даже не думала.
Он отмечает её состояние. Прячась за экран смартфона, долго рассматривает грустное спокойное лицо. Как будто заболевший ребёнок. Синяки под глазами кажутся больше из-за длинных ресниц. Они бросают рваные тени на бледные щёки и скрывают глаза. Он не может рассмотреть их цвет, но знает, что тёмные. Забавно: у его бывшей глаза были карие. Но выглядела она лет на пять старше своего возраста.
– Тебе нравится Шекспир?
Она вздрагивает и с удивлением смотрит на него. Её глаза того же цвета, что лес за окном. Пронзительнозелёные.
– Я ничего у него не читала, кроме этого, – она трясёт книжкой.
– Любимая трагедия? – с едва заметным ехидством произносит он, готовый разочароваться, если она окажется такой же, как все.
