От сухого воздуха близ радиаторада от въедливого танцующего дождямы, инаковые, становимся одинаковыми,обретаем признаки, мы – призраки декабря.Курим долго, по целой пачке, читаем вирши,обсуждаем, удался ли ужин, что на столеостывает. И я не чувствую тебя лишним,да и ты не чувствуешь тьмы во мне.Оттого что зима, даже вязкая – грязь и сопли,всё равно время чуда и светлого Рождества.И хотя нам желают, чтобы мы наконец передохли,мы ещё поживём им назло. А давай до стасосчитаем и будем, как в рваном детстве(в смысле моды на рваный варёный джинс),говорить о любви, от которой ещё нет средствау аптекарши тёти Любы. В любви ли смыслнашей жизни мещанской, смягчённой чаемс облепихой и мятой? Сыграй мне блюз.Мне отец говорил: «От любви иногда умирают».Неужели ты думаешь, что я смерти хоть чуть боюсь?<p>«Кто читает все эти чёртовы сводки?..»</p>Кто читает все эти чёртовы сводки?Налей мне водки, промой мои раны.Мы с тобой в подвале сидим, как в подводной лодке,имени русой Марии, имени плачущей Анны.Наша лампа-лампочка, наша маленькая лампада —жёлтая жуткая внутриматочная спираль мира.Не гляди на меня, Мария, я боюсь твоего взгляда,помолчим, Мария, здесь каждое слово – гиря.Наш подвал укромен: четыре стены и стулья,а ещё эти полки с помидорами-огурцами.Нас подвал уменьшает, съёживает, сутулит,мы становимся даже не сёстрами – близнецами.А назавтра сводки, от которых мне сводит душу,а назавтра снова учиться ходить по краю.Мы идём по улице – два морячка по суше,мы с тобою ещё ни разу не умирали.<p>«…Что с нами будет, c привыкшими жить в чистоте…»</p>…Что с нами будет, c привыкшими жить в чистоте,делать уроки с сыном и ездить к морю?Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,сейчас же мой голос подобен гнилой культе.Знаешь, ведь мне так мало, по существу,надо от жизни, расползшейся на отрывки:утром проснуться, в кофе добавить сливкив мире, где Бог навсегда запретил войну.<p>«Не ходи через площадь Ленина в одиночку…»</p>
