Профессиональное мастерство приезжего молодого художника оказалось уровня высочайшего, хотя и местная, иркутская, школа живописи далеко не из последних – Иван Лаврович Копылов, основатель Иркутского художественного училища, заложил фундамент наикрепчайший. Но мастерство, безупречный художественный вкус, требовательное отношение к себе ставили Вычугжанина выше и своих сокурсников по Харькову. Кроме того, он совершенно не терпел никаких компромиссов в искусстве. Известен факт, что, когда А. Алексеев и Г. Богданов (оба выпускники Харьковского института) начали работу над фундаментальной картиной «Сибирь социалистическая», получившей в дальнейшем на выставке «Советская Россия» в Москве высочайшую оценку, Вычугжанин не стал участвовать в этом… проекте (его ведь наверняка приглашали бывшие сокурсники). Вероятно, что и Алексеев, и Богданов вполне искренне писали «Сибирь социалистическую», но для Аркадия Ивановича, для его убеждений это был дичайший компромисс. Подумайте только – среди его работ ни одного политического заказа.
Посмотрите на картину «Портрет чекистки Е. Н. Башариной-Соболевской» (1977 г.). Посмотрите без предубеждения в лицо этой женщины. Такие люди, русские люди, свято верили в единение людей под лозунгом социального равноправия. Их жизненные установки, выработанные тысячелетием православия, прекрасно укладывались в идею коммунистического общежития. Скорее не их вина, а их беда, что они остались без Бога. И художник пожалел её, пожалел эту уставшую от собственной идеологической несгибаемости женщину-чекистку, пожалел, как сын жалеет мать, – он накинул на её плечи посадский цветастый платок, чтобы согрелась душа, чтобы радость проникла в её сердце… Но платок превратился в пепел и полыхающие угли…
Сострадание, искренняя любовь к человеку светятся в каждом портрете Аркадия Ивановича Вычугжанина.
Жил одно время в Иркутске молодой скульптор. Не могу дать ему оценки как художнику потому, что видел всего три его работы. И вот он, влекомый жаждой творчества, вытесал из двух больших каменных глыб две большие каменные головы. Они долго стояли в его мастерской, занимая много места. Потом, уезжая из Иркутска, скульптор закопал их прямо в мастерской… Что-то, по-видимому, мешало ему раздробить их на куски и вынести с мусором…
Пусть не обижается на меня скульптор Ряшенцев. Ситуация, конечно, гротесковая, но кто застрахован от подобного? Даже великие художники и прошлого, и настоящего постоянно, хотя бы втайне, терзаемы сомнениями по поводу самоценности своих творений. Это нынче, когда наступила ещё одна, я думаю, всё же тщетная попытка переоценки вековых ценностей, желторотые юнцы, не говоря уж о юнцах пожухлых, ляпают из сантехнических предметов нечто монструальное и кричат надрывно о своей подсознательно самовыразившейся гениальности… Да Бог им судья, несчастные…
Аркадий Иванович написал «Портрет скульптора Ряшенцева» (1966 г.). В портрете нет и тени издёвки над скульптором. Там есть образ мучительного размышления художника над своими творениями: что сотворил он, зачем эти молчаливые каменные истуканы?.. Там есть серьёзное и глубокое размышление о судьбе художника, о судьбе его творчества, о смысле искусства вообще… Там есть сочувствие…
Как точно эти тютчевские строки выражают сверхзадачу всего творчества Вычугжанина… Именно благодать сочувствия поселяет в душе зрителя художник своими творениями.
Сегодня мы, погрязшие в современной рационалистической суете, отравленные «новейшими» взглядами общества, в котором ценность самой человеческой жизни, чего уж говорить о душе, поставлена под сомнение, мы, очерствевшие сердцем, не в силах по духовной слабости своей пробиться к животворной вере нашей. И потому именно теперь творения Аркадия Ивановича Вычугжанина и всех тех, кто нёс и самоотречённо несёт сегодня живой дух русского реализма, для нас, стоящих на краю инфернальной пропасти, жизненно необходимы, как глоток живой воды.
Вот другой портрет – на мой взгляд, одно из самых глубоких полотен художника. «Портрет телятницы турской фермы И. Е. Нестерчук» (1961 г.) – поэтическая, философская ода русской женщине.
На небольшом холсте изображена женщина в платье тёмном, с мелкими цветочками. Белый цветастый платок на плечах. Крестьянскими натруженными, но удивительно нежными, материнскими руками женщина чуть смущённо придерживает края платка… В лице её, потемневшем от холодов, ветров и зноя крестьянской жизни и похожем теперь на иконописные лики, вы не найдёте особых характерных чёрт, они как бы выпиты повседневным нелёгким трудом, переживаниями, какой-то высшей, надмирной, самоотречённой заботливостью… Беззащитно белеет шея… Всепрощающий и любящий взгляд направлен мимо зрителя… Она думает не о своей тяжкой доле…
