Восприятие Кавказа открывает новую грань в литературном мастерстве Чехова. Летом того же года жена известного артиста Малого театра А. П. Ленского жила на Водах и записала по просьбе Антона Павловича легенду о происхождении названий гор вокруг Машука и Бештау. Зимой Чехов написал Ленскому: «Передайте Лидии Николаевне, что я бесконечно благодарен ей за легенду. Легенда имеет двойную ценность: первое – она хороша и, как можно судить из разговоров с критиками и поэтами, нигде еще не была утилизирована. Мне она так понравилась, что я теряюсь и не знаю, что сделать: вставить ли ее в повесть, сделать ли из нее маленький самостоятельный рассказик или пуститься на самопожертвование и отдать ее какому-нибудь поэту. Я остановлюсь, вероятно, на первом, то есть вставлю ее в повесть, где она послужит украшением».
Эта легенда не принадлежит к подлинным древним преданиям Кавказа, но сохранила окраску и поэтичность. У нас нет этой легенды в чеховском переложении, но приведем один из ее вариантов (другие варианты появились в начале XX века).
…Прежде земля здесь была плоской, как ладонь. Сеяли на ней просо. На празднике урожая старый князь Эльбрус увидел юную девушку. За ее красоту и прилежание в работе народ выбрал ее гуашей (госпожой) праздничного «просяного шалаша» и назвал Машука, потому что по-кабардински «маш» – просо. Влюбился в нее суровый старик. Но Машука любила его сына Арслана. Имя это значит – лев.
Князь отправил сына на войну, а Машуку взял к себе. Она отвергла старика, хотя он осыпал ее золотом закатов и серебром снегов. Кольцо с бирюзою, подаренное Арсланом, охраняло девичество Машуки. Вернулся Арслан и похитил у отца любимую. Прихватили они с собой в путь верблюда и быка. Священное животное этих мест, змея, навела отца на след беглецов. В долине Подкумка схватились в битве отец и сын. Арслан раскроил мечом седую голову отца надвое, но собрал силы могучий князь, рассек тело сына на пять частей, а потом обернулся к дрожащей от ужаса Машуке и ударил ее в бок кинжалом…
Окаменело все вокруг, превратилось в горы. На месте кинжального удара – Провал, кинжал стал горою рядом. Арслан сделался горою Бештау, это значит «пять вершин». Самое имя Арслана обратилось в гору Спящий лев. Упавший с головы сына шлем – гора Железная. Лукавая Змейка, Бык и Верблюд возвышаются неподалеку. Кольцо с голубой бирюзой, покатившись со звоном по ущельям, зацепилось за окраину скалы и стало Кольцом-горою, через который просвечивает небо с видом на снежный Эльбрус.
Раненая Машука своими горючими слезами (источниками) исцеляет людей. А Эльбрус поднял из недр земных живую воду – нарзан, жадно пьет ее, но вернуть старику силу она не может…
Позднее в письме к редактору газеты «Новое время» А. С. Суворину Чехов сообщал: «Ах, какой я начал рассказ! Привезу и попрошу вас прочесть его… Пишу в нем о любви. Форму избрал фельетонно-беллетристическую. Порядочный человек увез от порядочного человека жену и пишет об этом свое мнение: живет с ней – мнение; расходится – мнение. Мельком говорю о театре, о предрассу-дочности «несходства» убеждений, о Военно-Грузинской дороге, о семейной жизни, о Печорине, об Онегине, о Казбеке… Такой винегрет, что боже упаси. Мой мозг машет крыльями, а куда лететь – не знаю». К сожалению, о судьбе этого рассказа известно только то, что он был уже набран в типографии, но не напечатан, и именно в этот рассказ Чехов вставил легенду. Возвращая ее рукопись Л. Н. Ленской, он написал: «Ваша легенда мне очень нужна; я втиснул ее в повестушку… легендой я все-таки воспользуюсь. На один и тот же сюжет могут писать 20 человек, не рискуя стеснить друг друга».
Конечно, Чехову было интересно увидеть места, где происходило действие так восхитившей его легенды, хотя праздная обстановка курорта сама по себе его не привлекала. Он снова собрался на Кавказ в 1889 году. Академику архитектуры Ф. О. Шехтелю пишет о реальной возможности встретиться летом в Кисловодске, доктору Елене Михайловне Линтваревой указывает срок намеченной поездки: «Если Николаю станет легче, что очень возможно, то в июне или июле я поеду в Кисловодск, где открою лавочку и буду лечить дам и девиц. Чувствую медицинский зуд. Опротивела литература».
На Воды тянул писателя, конечно, не медицинский зуд. В эти годы строгой шлифовки собственного стиля, поиска новых, предельно экономных форм для выражения мыслей Чехова тянуло к местам, где жил Лермонтов, автор, чью прозу Чехов считал эталонной. Известно, что Чехов восхищался «Таманью», ясной и простой точностью ее художественного языка. Он говорил, что, разбирая каждую фразу «Тамани», он «как бы постепенно учился писать… Пусть все литераторы соберутся, и ни один не найдет слова, которое можно было бы прибавить или убавить. Они все как цельный музыкальный аккорд».
