Первая – это внешность подпорченная. Давно уже умерли те мужики, которые двести лет назад победили грозного Ингвара Путешественника и взяли в плен его, тогда ещё звавшегося Великим Змеем. Ну, взяли и взяли. Такова жизнь подневольная: то одним хозяевам, то другим служить приходится. Но зачем было напиваться вусмерть после набега? А коль напились, то легли бы да спали. Нет, им название его захотелось на борту вырезать. Пьяный боцман кричал: «Крепкий штоф!» – про то, что в его чарке плескалось, а не менее пьяный матрос решил, что это новое имя корабля, ещё и недослышал – и вот теперь на киле драккара крупными буквами резными было написано: «Липкий Тоф». Ушкуйники те, давно помершие, проспавшись, поняли, что напортачили, но… то, что вырезано топором, не замажешь никаким пером. Так и стал лучший корабль викингов, построенный по наказу самого короля Олафа Трюггвасона, вмещавший в себя до ста пятидесяти человек со всем боевым снаряжением, развивавший скорость до двенадцати узлов, каким-то… Фу! Не хочется даже произносить это гадкое имя.
А тут ещё и парус. Красивый прямой парус, искусно сотканный из длинных волос овец североевропейской породы, порвали ему в ближнем бою. А заплатку вставили из вонючего бычьего пузыря, грубыми жилами вшили да ещё и нарисовали на нём морду злобную, рогатую. Как ему теперь такому неприглядному невесту себе найти?
Это была вторая беда драккара. Давно мечтал он пристать к спокойному семейному берегу и, забыв о странствиях своих боевых, жить с любимой в неге и заботе.
– Болгары! Болгары плывут!
Что? Опять сражение? Ушкуйники давно уже враждовали с волжскими болгарами.
Но нет. Вышел на пристань князь со всей своей свитой. Значит, гости приехали. Причём важные. Можно дальше оду сочинять. Пока бояре разговоры разговаривают, корабли боевые спят спокойно.
– Доброго денёчка, гости дорогие! – вышел приветствовать важных персон лучший друг правителя, а по совместительству любимчик княгини, часто допоздна задерживающийся в её опочивальне.
Давно владыка мечтает его своим головорезам отдать, да скользкий дружок его, как угорь. Ни в одну ловушку ещё не попался. А болгары и правда важные приплыли. И струги, лодки их, строением своим драккару подобные, тяжело гружённые. Видать, дары немалые привезли, подношения добровольные. Эк лобызаются полюбовно с князевыми ушкуйниками. Видать, сильно хочется мировую подписать.
Засмотревшись на визитёров заречных, не заметил Липкий Тоф, когда рядом с ним поставили корабль болгар, тонкую порывистую стругиню. Обернулся мордой драконьей и обомлел:
– Не видел я вас, красавица волоокая, ни в одном из частых сражений. Недавно на свет появились?
– Ну что вы! – поправила изящно мачту. – Не пускают меня в бои, берегут.
– Понимаю вашего хана. Будь у меня такая услада очей, я бы запер её в тихой гавани и ни одному грубому матросу не позволил бы ступить на вашу палубу.
– Не позволено на мне ругаться, – серебристым смехом отозвалась стругиня, – даже голос повышать нельзя. На мне лишь правители наши катаются с жёнами своими да детьми.
– Как зовут вас, прелестница нежная, с голосом дивным, на звуки арфы похожим?
– Нет у меня имени, – засмущалась дева, по воде плавающая. – Не дали мне никакого названия, тем более такого красивого, как ваше.
– Ох, – задохнулся от восторга Липкий Тоф, – я буду звать вас Грезэ. По-скандинавски это значит «мечта». Это имя одной из моих мам.
– Красивое, – стругиня наклонилось набок, как бы пробуя имя на вкус. – Грезэ… Мне нравится.
– Я напишу про вас поэму! – Липкий Тоф горделиво расправил мачту, втайне радуясь, что его парус с позорным бычьим пузырём был сложен.
– Ах, спасибо. Это так мило.
– Ну что вы. Вы так прекрасны, что я боюсь, как бы мои неумелые вирши не осквернили вашу неводную красоту.
– Неправда! – воскликнула прелестница. – Уверена, что вы, о учтивый рыцарь, не способны изречь нечто скверное.
И драккар, не обращая внимания на хамоватые смешки ушкуев, начал восторженно декламировать свои оды. А стругиня лишь охала восхищённо, слушая этого крепкого мужественного героя.
В замке же всю ночь пировали, кричали пышные речи, обнимались крепко подвыпившие го сти и хлебосольные хозяева.
Утро пришло туманом – густым, непроглядным. Не видел Липкий Тоф свою ненаглядную, лишь слышал нежное поскрипывание её рулевого весла и продолжал охрипшим голосом воспевать красоту её плавных форм.
Но вот люди высыпали на берег. Князь с ушкуйниками смачно клялись в вечной дружбе болгарам и предлагали проводить их до владений ханских, чтоб по реке не напали на них какие-нибудь залётные разбойники.
Обрадовался драккар. Ещё несколько часов пути ждёт его с полюбившейся Грезэ.
