Вот что удивительно: ночь как будто невидима, но тебя не покидает ощущение, что ее можно потрогать, так же как легкий ветер трогает тебя. Так же как и свет от звезд, которых, возможно, уже и нет, манит в путь за мечтами. На вольном Дону хорошо мечтается, а что? – простор, свобода, воля… Мысли словно в упоительном танце с чувственностью природы.
Но тут из неги тебя вырывает хлесткий удар нагайкой по ушам! Плюх! Это сазанчик в Дону резвится, может, в заботливо расставленную сетку попал, а может, тоже на звезды засмотрелся, кто знает…
По воде пошли круги, а ты смотришь на Дон, на эту мощь и силу, на отражение звезд в воде, и вдруг в твоем сознании находится ответ на самый главный вопрос, возможно, мучавший тебя долгое время.
Такое случается только ночью, ну, или перед рассветом. Но обязательно на вольном Дону, где в сетку ловят рыбу, а не твои мысли, где тихое течение Дона расслабляет твое тело и разум, где южная ночь шепчет о тысячи возможностях и бесконечности бытия…
Ильф и Петров слегка погрешили против истины, утверждая в «Двенадцати стульях», что словарный багаж Шекспира составлял около 12 000 слов. По подсчетам современных исследователей – около 19 000–20 000. Пушкин употребил более 21 000 слов. Большой толковый словарь Донского казачества включает более 18 000 оригинальных слов и устойчивых сочетаний. При этом, по сути, он является своеобразным стратегическим запасом, который мы, практически не используя, держим на всякий случай. Вопреки стереотипам, будучи людьми достаточно язычными, мы на самом деле не гуторим, не алатарствуем и не балакаем. И уж тем более не бурундим.
Однако, относясь к языку как к средству определения нашей идентичности, мы посредством него устанавливаем некоторые «флажки», за которые нельзя «заходить» в глобальном мире. Просто чтобы не потерять себя. Некоторые усматривают в этом архаику, мы же взываем к культуре. Поэтому прежде чем простебать нас за употребление «кулька» вместо «пакета», откройте сначала Чехова. «Кулек» встречается в самых лучших его рассказах. Предпочитая тормозок ланч-боксу, мы выстраиваем не только обед, но и систему коммуникации.
Тем, кто не в теме, чтобы понять это, надо вслушаться не столько в то, что мы говорим, сколько в то, как мы это делаем. Наше мягкое фрикативное «г», которое в Нечерноземье принимают за провинциализм, на самом деле компенсирует взрывной южный темперамент, смягчает и сглаживает острые углы, обозначая отсутствие агрессии. Так в свое время рыцари, демонстрируя дружественные намерения, приподнимали забрало.
Кстати, при желании мы можем вообще отказаться от употребления этого «г» для выражения самого широкого спектра эмоций. «Да ради боА» – крайняя степень пренебрежения и отсутствие вообще какой-либо рефлексии по дискуссионному вопросу. «Я с ТаАнрога» – подчеркивание не географической, а ментальной принадлежности, связанной с некоторой частью социума, исповедующего особые этические понятия. «Ой, прям недотроА» – опять же не агрессия, а восхищение неземной красотой, сочетаемой с твердыми моральными принципами объекта поклонения.
В конце концов, из пяти отечественных нобелевских лауреатов по литературе один родился и прожил здесь всю жизнь, второй учился в нашей школе и нашем университете. Если учесть, что язык есть еще и маркер национального, в данном случае – регионального, характера, не спешите, услышав характерный фрикативный говор, иронически улыбаться. У людей, выстроивших на месте сплошных кущерей одно из самых интересных мест в стране, есть чему поучиться…
Сидя на террасе ресторана у самой кромки залива, я открыл третью дефиницию женщин к предыдущим двум, предложенным великим Жванецким. Архетипом ее я выбрал Мэрилин Монро, точнее, ее прелесть до чего умную героиню, произнесшую в легендарном «В джазе только девушки» фразу, подлинная глубина которой становится понятна, только если вы окажетесь на моем месте. В смысле, у той самой кромки на той самой террасе.
«Мне неважно, богат ли он – лишь бы у него была яхта!» Звучит как формула любви, азартно выводимая итальянскими авантюристами, часть потомков которых, кстати, прочно осела на том месте, где я только что легкомысленно предложил оказаться вам. Вспоминая, хотя и не полностью, героиню Монро и раздумывая о своем открытии, я пришел к выводу, что оно применимо не только к любви, но и к дружбе. Ибо на этой террасе и у этой кромки я поджидал своих таганрогских друзей, медленно (вследствие их вечных опозданий) наполняясь гордостью от сознания подлинного бескорыстия своего отношения к ним. Мне, как и киношной героине, были неважны их высокий социальный статус, должности и пресловутое финансовое положение. Главное – у них была яхта.
