Александр Иванович, он же Александр Густав фон Шренк, за всю свою жизнь ни разу не посетил область Войска Донского. Будучи уроженцем Тульской губернии, он неизменно перемещался строго по линии «запад – восток», периодически отклонялся на северо-запад, куда, словно намекая на направление судьбы, указывала стрела на фамильном гербе Шренков! В итоге окончательно и укатил в собственное имение в Лифляндии, обидевшись на отказ утвердить его в звании профессора Дерптского университета. Юга он так и не познал. Ему не довелось увидеть залитый золотом горизонт донской степи в тот миг, когда встает солнце, вдохнуть ее разнотравный медовый запах, услышать ее полнозвучное и одновременно безмятежное дыхание. Что, наряду с нашим ретроспективным сочувствием и снисходительностью, не отменяет и нашей благодарности неутомимому путешественнику, философу, палеонтологу, ботанику, геологу и собирателю песенного фольклора за тот вклад в науку, в результате которого его именем оказалось названо дикорастущее растение из семейства лилейных – «тюльпан Шренка», tulipa schrenkii.
Этот цветок, прародитель современных культурных сортов сейчас – заповедный житель, включен в Красную книгу, за каждый сорванный цветок – административная ответственность, а надо бы уголовную, еще лучше – просто рубить пальцы! J Не приживается при пересадке, размножается только семенами, причем первые бутоны распускаются только лет через шесть – семь после прорастания семени, хрупкое, эфемерное творение природы. Кстати, в своей лилейной семье он и относится к группе – эфемероидов. К счастью, помимо киргизско-кайсакской степи, где его в 1842 году и обнаружил Шренк, это чудо растет и на донской земле.
Поэтому чуть ранее середины апреля и немного мая – то время, когда нужно забыть обо всем и ехать в Орловский район, в заповедник «Ростовский», чтобы успеть увидеть ту самую «лазоревую» степь, которую каждый год, снова и снова, будто рисует невидимый небесный импрессионист! На полотне зеленого моря господствуют ализариновые, киноварные, амарантовые и кардинальские мазки красного вперемежку с будто сбрызнутыми с кисти Создателя каплями солнечно-желтого цвета. Невозможно не поверить в легенду, что в бутонах на время оживают души казаков, сложивших головы на полях сражений. Стайки счастливчиков, сумевших попасть сюда, гуляют в поисках черных точек, утверждают, что если найти tulipa schrenkii угольного цвета и загадать перед ним желание – непременно сбудется! Здесь бродят дикие мустанги, здесь господствуют ветер, наполненный и напоенный всеми ароматами степи, солнце, под которым загораешь даже в дождь, первозданная тишина и ощущение полной, абсолютной, ничем не замутненной свободы. И глядя, как под напором воздушных порывов колышется это эфемерное лилейное создание, осторожно наклоняешься к бутону (рвать нельзя, но ведь прикоснуться – можно), чтобы ощутить и пережить то самое – сокровенное, первозданное – цветаевское:
www.rgpbz.ru
Это как у Довлатова: «Из овощей я больше всего люблю пельмени!» Так и мы – порой из всех видов ухи предпочитаем щи! Щи на Дону – все равно что фо во Вьетнаме или рамэн в Японии – первое, второе и компот. Допустимы, конечно, закуски, но после щей – уже ничего не полагается, разве что еще рюмочку.
Филологи докопались, что щи, будучи главным блюдом русской литературы, в донской вообще играют роль эмоционального фона. Заодно определились количественно – в одной только «Поднятой целине» их (!) едят девять раз и вообще больше всего – во всех остальных шолоховских произведениях. Полулегендарны и одновременно эмпирически проверены сведения о том, что казаки во время зимних походов, сварив щи, остужали их, морозили и возили с собой, откалывая шашкой в нужный момент по куску и разогревая на костре.
Одновременно в рамках нашей натурфилософии мы же развеяли и расхожее убеждение в том, что щи – блюдо в основном зимнее, для нас этот перформанс длится круглый год, в холодное время года – из квашеной капусты, летом – из свежей. В последнем варианте даже прославленные местные шефы экспериментируют со щами на грани высокой кухни, добавляя туда то каперсы, то вяленые местные томаты, то финансово немыслимые сморчки, а то и молодую крапиву. Отправившийся в столицу знаменитый шеф Михаил Симагин фантазирует теперь на Большой Никитской, но мы-то знаем, откуда это вдохновение.
