Россолински полностью

Коновальцу и руководству в изгнании. Бандера действовал с рвением и безжалостностью, вызывавшими удивление и даже тревогу у его начальства, особенно в связи со случаями убийств украинцев и членов ОУН. Планы по организации «зеленых кадров» (партизанского движения) наводят на мысль, что Бандера и подопечная ему Краевая экзекутива рассматривали вопрос об изменении своей тактики - переходу от организованного террора к подпольному движению, целью которого будет восстание и захват власти.

Первые проявления культа Бандеры приходятся на 1935-1936 гг., то есть на время Львовского и Варшавского судебных процессов по делу об убийстве Перацкого. Пытаясь создать вокруг этого польского деятеля политический миф, пропагандистский аппарат партии Пилсудского Sanacja объявил Перацкого мучеником. После того как власти обнародовали имя того, кто «посмел в самой столице Польши убить министра и борца за независимость страны», в польском обществе, подстегиваемом пропагандистской истерией, вспыхнуло коллективное негодование. Мишенью возмущений была ОУН.

Дело Перацкого оказало непреднамеренное воздействие на формирование культа Бандеры. Судебные процессы, в особенности Варшавский, привлекли внимание к положению украинцев в Польше и революционной борьбе украинских националистов, став таким образом политической сценой устремлений ОУН. Подсудимые впервые получили возможность ознакомить общество с деятельностью своей организации, действовашей под влиянием идеалистических мотивов и глубоких патриотических чувств и стремившейся освободить украинский народ от польской и советской оккупации. Обвиняемые и свидетели часто демонстрировали фашистский салют и произносили лозунг Слава Україні!, за что суд регулярно применял к ним специальные меры. Обвиняемые давали понять, что они считают Бандеру своим Провідником, которому после изменения политических обстоятельств предстоит стать лидером украинского народа. Украинцы с пристальным вниманием наблюдали за ходом событий на судебных процессах, читали и обсуждали газетные репортажи и даже сочиняли народные песни о храбром Бандере и судебных перипетиях.

Судебные процессы были политическими, но не показательными. «Героическое» и патриотическое поведение молодых украинских идеалистов, к которым применяли меры наказания за одно только употребление своего родного языка, заставило польских интеллектуалов, таких как Мечислав и Ксаверий Прушинские, романтизировать ОУН и сравнить польско-украинские отношения с британско-ирландским или испано-каталонским контекстами. Несмотря на то что в судебной экспертизе указывалось

на безжалостность ОУН и использование террора в пропагандистских и финансовых целях, романтический и идеалистический имидж революционеров ОУН остался незамутненным: в глазах многих украинцев II Речи Посполитой смертный приговор (в итоге - пожизненное заключение) превращал Бандеру в героя и мученика.

Крайне важным этапом в формировании культа Бандеры стал Львовский процесс, хотя публикаций по нему было значительно меньше, чем по Варшавскому. Именно во Львове ОУН сумела устроить ритуализированный пропагандистский спектакль. Бандера вел себя как Провідник фашистской революционной организации, представлявшей украинский народ и боровшейся за его права. Еще чаще, чем на первом суде, оуновцы демонстрировали во Львове фашистские салюты. В отличие от Варшавского процесса, подсудимым позволили давать показания на украинском языке, что придавало им большей уверенности в себе и позволяло делать заявления политического характера. На Львовском процессе Бандера уже не отрицал своей причастности к террористической деятельности ОУН и того факта, что эта организация убила польского министра и ряд других лиц. Напротив, он признался в убийствах и с гордостью заявил, что он лично отдавал распоряжения о многих из них. По его словам, такие действия были частью украинской «освободительной борьбы» (при том что большинство жертв таких действий были украинскими патриотами различных направленностей). Для понимания мировоззрения Бандеры того времени большое значение имеет речь, с которой он выступил на Львовском судебном процессе 26 июня 1936 г. Именно в ней он заявил: «Наша идея в нашем понимании настолько велика, что для ее реализации должны быть принесены в жертву не сотни, а тысячи человеческих жизней».