Интервьюируя различных деятелей и знакомясь с музейными экспозициями Бандеры, я осознал, как много он значит для тех, кто сделал его частью своей идентичности, и как слабо они заинтересованы в более реалистичной оценке деятельности своего кумира и его движения. Я также заметил, что к критическому изучению данной темы многие относятся со скрытой враждебностью, а все общие представления о Бандере - оправдывающие или, напротив, демонизирующие его -связаны с отрицанием некоторых обстоятельств его жизни и с коллективной дезинформацией, что в особенности характерно для областей постсоветской Западной Украины.
Изучая события раннего послевоенного периода, я осознал, что наше понимание Бандеры и его движения в значительной степени основывалось на пропаганде, которая, благодаря усилиям ветеранов
и сторонников движения, со временем существенно видоизменялась, в том числе адаптировалась к реалиям «холодной войны». По окончании Второй мировой несколько тысяч сторонников Бандеры покинули Западную Украину вместе с немцами. Впоследствии они обосновались в странах Западного блока и предложили свою версию событий, происходивших в годы войны на территории Западной Украины. До недавнего времени профессиональные историки не подвергали сомнению этот нарратив. Более того, некоторые из исследователей, которые в годы «холодной войны» обратились к изучению темы украинского национализма, заимствовали часть этого искаженного и избирательного нарратива, приняв воспоминания и саморепрезентации ветеранов движения как должное. После распада СССР ряд политических деятелей и ученых Западной Украины изложили свою версию истории движения Бандеры, очень похожую на ту, которую ранее популяризировали ветераны и историки из украинской диаспоры. Тем не менее по-настоящему эта тема долгое время оставалась неизученной, а ее исследование становилось делом трудным и даже небезопасным.
Теоретическая часть моей работы, в частности изучение биографии Бандеры и истории его движения в контексте деятельности других фашистских движений Восточной и Центральной Европы, вызвала бурную реакцию у крайне правых политиков, историков и представителей интеллигенции (в том числе у экспертов по польской, советской и украинской истории). Не менее сильные эмоции возникли и в связи с предпринятым мною соотнесением апологетических коммемораций Бандеры с причастностью украинцев к Холокосту и другим формам массового насилия. К моему удивлению, гораздо меньше проблем с признанием результатов моего исследования и представленного в нем нарратива было у специалистов по вопросам массового насилия, фашизма, национализма, Холокоста и его отрицания, чем у их коллег, занимавшихся историей Украины.
В самом начале своей работы, когда я еще только готовился к детальному исследованию деятельности Бандеры и его движения, несколько ученых предостерегали меня, что для диссертации лучше выбрать менее спорную тему. Оказалось, что реакция как на некоторые мои выводы, так и на работу в целом намного превзошла самые мрачные из их предостережений. На последнем этапе написания этой книги я подвергся ряду неприятных нападок, причем это касалось не только исследования, но и меня самого. Угрозы в мой адрес исходили как от украинских крайне правых деятелей, так и от ученых, которые считали Бандеру национальным и местным героем, а его сторонников -антинемецким и антисоветским движением сопротивления (украинским
«освободительным движением»). Многие прямо или косвенно давали мне понять, что изучение таких проблем, как массовое насилие украинских националистов, культ Бандеры, отрицание Холокоста украинской диаспорой и постсоветскими интеллектуалами является покушением на украинскую идентичность. Одним словом, они ставили под сомнение целесообразность и объективность моего исследования.