Россолински полностью

В конечном итоге Желенский охарактеризовал ОУН как «компанию», которая убивала, чтобы зарабатывать деньги. Он подчеркнул, что убийства и шпионаж в пользу других стран являются основными источниками Дохода ОУН. Кроме того, пользуясь литовскими паспортами, оуновцы посещали Сев. Америку и пытались, под видом патриотических деяний, «продавать» свои убийства украинской диаспоре. Желенский утверждал, что, согласно письму Коновальца к Сенику, которое было найдено в архиве Сеника, Коновалец принял решение об убийстве Перацкого, поскольку ОУН была близка к «банкротству», и это убийство было необходимо

«не только для демонстрации силы организации, но и для увеличения финансового капитала». Желенский отметил, что такой мотив является «пределом гнусности»⁵³⁹. В заключение прокурор попросил судей вынести вердикт, согласно которому Чорний, Зарицкая и Рак будут приговорены минимум к десяти годам тюремного заключения, а Климишин и Пидгайный - к пожизненному заключению. Несмотря на то что 2 января 1936 г. парламент запретил смертную казнь, прокурор попросил приговорить Бандеру, Лебедя и Карпинца к смертной казни, поскольку, как он выразился, это «приговор, которого польское государство настоятельно требует от вас»⁵⁴⁰.

Корреспондент газеты Новий час назвал речь Желенского «проявлением агрессии в отношении адвокатов защиты, обвиняемых и некоторых арестованных свидетелей»⁵⁴¹. Это замечание может быть связано с тем, что, помимо всего прочего, Желенский продемонстрировал суду такие уникальные документы, как письмо из конфискованного архива Сеника, в котором Бандера (в июле 1933 г.) упрекнул Горбового за пренебрежение «организационной работой»⁵⁴². Корреспондент также отметил, что Желенский, в целях дополнительной выразительности, сопровождал свое выступление различными интонациями и жестами. Подсудимые слушали его внимательно, особенно когда он показывал на них пальцем⁵⁴³.

Адвокат Бандеры Горбовой, которому дали слово после четырехдневного выступления стороны обвинения, начал свою речь с замечания о том, что такие преступления, как убийство Перацкого, «всегда рассматриваются как политические преступления, а не как рядовые. Теоретически, политическое преступление - это попытка внести незаконные изменения в существующие социальные отношения и правовую систему... в случае успешной смены власти это действие перестает считаться преступлением»⁵⁴⁴. Когда Горбовой начал рассуждать о польско-украинском конфликте 1918 г., председатель прервал его, возразив, что такие вопросы не имеют никакого отношения к процессу. Впоследствии Горбового прервали еще раз, когда он попытался изложить взгляды Бандеры на вопрос о языке судебного процесса⁵⁴⁵. Понимая, что суд не потерпит исторического или политико-лингвистического спора, Горбовой задал риторический вопрос: «Что же связывает моих клиентов с этим действием?» И сам же на него и ответил: «Короче, ничего». Он утверждал, что обвиняемые были невиновны и были арестованы и отправлены на скамью подсудимых в целях потакания общественному мнению. Обвинение было, по его словам, основано на недостоверных материалах, таких как сведения, полученные от информаторов, имена которых не были раскрыты. Когда он начал говорить о свободе как о «величайшем сокровище человека», его снова

прервали⁵⁴⁶. В конце своего выступления Горбовой попытался убедить судей в том, что они не должны верить Малюце и не должны принимать во внимание его показания, поскольку у этого обвиняемого произошел нервный срыв, и поэтому полученным от него сведениям не стоит доверять⁵⁴⁷. Наконец, он попытался опровергнуть утверждение о том, что Перацкого убил Мацейко, сославшись на кусочки табака, найденные в пальто, оставленном убийцей. По словам Горбового, Мацейко не мог быть курильщиком, поскольку, во-первых, ОУН запрещает курение, а во-вторых, он болен туберкулезом. Поэтому, как заключил Горбовой, Мацейко и не мог убить Перацкого⁵⁴⁸.

Самым абсурдным в речи Горбового было его заявление, что ОУН не убивала Перацкого, то есть не совершала преступления, в котором ее же представители сознались еще в октябре 1934 года. И все же, заключил Горбовой, если бы ОУН убила министра, то Бандера, осознавая, что будет приговорен к смертной казни, «проявил бы свое национальное чувство» и не стал бы скрывать мотивы преступления⁵⁴⁹. Он также утверждал, что ОУН не могла совершить это преступление, поскольку ОУН никогда не совершает убийств за пределами «украинских этнических земель»⁵⁵⁰. Горбовой закончил свою речь призывом оправдать всех своих клиентов, за исключением двоих: в рядах ОУН явно состоит Качмарский, кроме того, имеют место «обстоятельства, которые убеждают суд в том, что и Бандера также являтся членом ОУН». Однако он просил о смягчении приговора Бандере, так как его клиент не признает себя виновным⁵⁵¹.