29 ноября 1935 г. начальник тюрьмы Войцех Зигала, допрошенный председателем в качестве свидетеля обвинения, предоставил интересную информацию о поведении Бандеры во львовской тюрьме «Бригидки». Зигала рассказал, что в столовой, в которой Бандера обедал, он обнаружил надпись на украинском языке «Умри, но не предавай» с подписью Бандеры под ней. Вечером он заметил такую же надпись на другом столе, за которым Бандера ужинал. Несколько дней спустя Зигала услышал, как Бандера пытается общаться с другими заключенными, что-то выстукивая по стене с использованием азбуки Морзе. Зигала простучал ему в ответ, а Бандера «спросил»: «Кто находится в соседних камерах? Назовите мне
имена». Зигеле не ответил, а подошел к камере Бандеры и сказал ему: «Бандера, пожалуйста, не стучите. Я знаю азбуку Морзе и понимаю Ваши сообщения. Я проинформирую об этом прокурора». Бандера ответил: «Я просто простукивал все вокруг»518.
Со свидетельскими показаниями выступил и Энтони Фик, одно из должностных лиц, допрашивавших Бандеру. Адвокат Ганкевич спросил его, правда ли, что с 6 по 11 сентября и с 13 по 16 сентября 1934 г. Бандеру допрашивали без перерыва. Фик ответил, что он вел допросы только днем и что ему неизвестно, допрашивали ли Бандеру ночью519. Член ОУН Ярослав Спольский в своем выступлении намекнул, что во время допроса сотрудники следственных органов применяли к нему силу. Когда председатель задал ему вопрос, почему его показания в зале суда отличаются от того, что он говорил во время допроса, Спольский ответил, что он подвергался избиению со стороны допрашивавшего его лица. Это заявление вызвало у прокурора Желенского недовольство, и он потребовал узнать, есть ли у Спольского какие-либо дополнительные сведения о том, о чем он заявляет: кем, каким предметом и по каким частям тела были нанесены побои, и почему он раньше об этом никому не сообщал? Спольский не смог дать правдоподобного ответа ни на один из этих вопросов. Прокурор утверждал, что Спольский решил изменить свои показания, поскольку опасался репрессий со стороны ОУН (за изобличение других обвиняемых). Далее, чтобы прояснить этот инцидент, Желенский попросил суд пригласить на заседание Лючинского, начальника львовской тюрьмы (Спольский утверждал, что именно Лючинский был ответственен за избиение)520. На следующий день, 3 декабря 1935 г., Лючинский предстал перед судом и заявил, что не избивал Спольского, а отправил его в карцер на два дня - в наказание за то, что тот во время голодовки нацарапал свое имя на ложке. Спольский это подтвердил521.
Еще более обескураживающий инцидент произошел на тринадцатый день судебного разбирательства. В 10:30 обвиняемый Малюца, глава организационной референтуры Краевой экзекутивы ОУН, встал и заявил, что в связи со вчерашними показаниями Спольского, а также в связи с его, Малюцы, собственными сомнениями (как в отношении собственного поведения, так и в отношении характера деятельности ОУН), одолевавшими его с самого начала судебного процесса, он готов давать показания по-польски. Суд немедленно удалил других обвиняемых из зала заседаний и заслушал Малюцу, который предоставил новые Подробности, еще более обстоятельные, чем полученные ранее от Мигаля (в частности, он раскрыл новые имена ряда членов ОУН). Эти показания Совпадали с показаниями Мигаля и информацией, которую в ходе Расследования предоставил Пидгайный. Когда Малюца закончил, адвокат
Шлапак спросил его, почему он все-таки решился давать показания. Малюца ответил: «Я пришел к выводу, что методы ОУН не подходят для украинского народа. Мы стреляли не только в поляков, но и в своих. Директор школы Бабий был застрелен таким же образом, как и моя ближайшая соратница, Мария Ковалюкивна [Ковалюк], о чем я только что узнал»522. Как только ОУН начала применять террор к близким ему людям, Малюца, как и Мигаль, изменил свое отношение к организации. Далее Малюца заявил, что во время беседы в Праге Коновалец поделился с ним своими сомнениями относительно некоторых методов, применяемых