— Такой. Какой же еще я? Ну, прощай! — Егорыч ушел.
...Как ни торопился он, в деревню вошел, когда лучи холодного заката, обласкав снежное облачко над избами, уже скользнули в сугробы на горизонте. Откуда-то с гумен хлынули сумерки.
Войдя в избу, Егорыч кликнул жену. Матрена часто болела и выглядела старше мужа. На работу выходила редко, жаловалась на поясницу.
— Чего тебе? — нехотя откликнулась она, слезая с печи.
— Достань полушубок и валенки, — просит старик (в старых он ходит только на базар), — да поскореича!
— Осподи! Куда они тебе на ночь глядя?
— Если говорю, стал быть, надо. На вот деньги-то.
— И охота ж тебе за эти несчастные гроши мерзнуть целыми днями!.. Базар-то небось никудышный? — сосчитав деньги, вздыхает жена.
— Никудышный... Кому жалиться-то? — ворчит старик, переодеваясь.
— Далече собрался?
— В правление загляну на минутку. Ты тут самоварчик согрей, иззяб я, — бурчит с порога Егорыч.
На дворе тихо, бело, хрустко. Луна в морозном кругу, словно обледенела. Брех собачий на деревне слышен. Тополь у дома с заиндевевшей макушкой — ровесник Егорычу — сгорбился от давности, дремлет. Сойдя с крыльца, Егорыч останавливается у дерева, треплет рукавицей по стволу, говорит, будто с товарищем:
— Наворочаем мы еще делов! Чтоб потом, лет эдак через сотню, о тебе вспомнили: жил, мол, такой Прон, мужик колхозный, ученым прорабам носы утирал, без всяких чертежей строил, а стоит все...
Егорыч, глянув на тополиный горб, выхваченный светом из окна, шевельнул плечами под полушубком, выпрямился и бодро зашагал к правлению. Волчок, повизгивая, тыкался мордой в теплые коленки хозяина, мешая идти.
— Пшел, пшел живей! — говорит Егорыч собаке. — Ах, животная-твоя душа, как же это ты сломал культуру-то в чайной, а? Отведал окомелка? Вкусно? Дуралей! Новую жисть-то надо принимать сразу. Сразу!
...В правлении оказался только заместитель председателя Петр Иванович.
— Хозяина нет, что ль? — разочарованно спрашивает Егорыч и собирается уходить.
— Погоди, на наряд он обещал прийти. Срочное что у тебя? Выкладывай! Иль меня за начальство не считаешь? — хитровато улыбается заместитель.
— Что вы, Петр Иванович... Дело-то у меня пустяшное, так себе. — Егорыч садится на лавку, закуривает.
— Ну, как живем-куем? — задает вопрос Петр Иванович.
— Шабаш!
— Что шабаш?
— Работу давайте, вот что! — деловито требует Егорыч.
— Ого! На вениках, значит, скучно стало жить, а? Калымщикам конец, видать, пришел... Ну, ну! А мы вроде и без тебя обходимся, — нарочито спокойно говорит Петр Иванович.
— Вы обходитесь, а мне как обойтись без колхоза?.. Без утайки скажу: запинка в жизни вышла... Не один я виноват, что ушел от вас...
— Так, так... Не обойтись, говоришь? Что ж, тогда придется подыскать работенку. Бригадиром-то тебя ставить больше нельзя. Подведешь.
— А нечто я в бригадиры прошусь? — отвечает Егорыч. — Покеда еще немощь не заела, на мой топор и без бригадирства делов хватит. Слыхал в газетах-то, что о строительстве пишут? А я обсевок в поле?..
Из правления Егорыч возвращается поздно. Жена давно спит. На столе уютно посвистывает самовар. Егорыч обеими руками щупает его за бока — тепло...
Горе, скопляясь в одной душе больше и больше, может в какой-то прекрасный день вспыхнуть, как сено, и все сгореть огнем необычайной радости.
В этот день Пашка возвращался из школы один. На душе было и весело и тоскливо. Весело оттого, что кончились занятия и наступили каникулы, тоскливо потому, что Варвара Федоровна поставила двойку в табеле и назначила переэкзаменовку. Правда, Сережку-Бузуя тоже не перевели в другой класс, но того отлупят дома — и все. А тут...
Пашка не любил слез матери. А она плакала часто, тихо, как-то про себя. Спросить почему — совестился. Пожалеть, а как?
Отца Пашка знал лишь по карточке, что висела на стене. Стоит он у танка, маленький, плотный, ремни крест-накрест, пистолет на боку. Рядом с ним мать. Как и отец, она в шлеме, комбинезоне и сапогах, только без пистолета. Зато мать ростом выше и, наверное, поэтому казалась сильнее отца. Всю войну они провели вместе, в одном танке, а домой вернулась мать одна. Отец погиб под Прагой. Мать была тяжело ранена, но выжила. Выжила, как она говорила, ради Пашки, что бился уже под сердцем.
Все это Пашка узнал от нее и от бабушки. И еще ему было известно, что, когда мать пришла с фронта, в деревне начали звать ее «Фронтовихой», а его, Пашку, когда он родился, — «Трофеем». В селе ведь у всех прозвища.
Когда мать плакала, Пашке казалось, что она оплакивает каждое разоренное им гнездо, каждую птицу, подбитую из рогатки, что слезы льются за любой синяк, посаженный ему драчунами, за яблоко, украденное в чужом саду... Зимой Пашку еле-еле вытащили из проруби. Прошлым летом он спалил омет колхозной соломы. Может, не он и виноват — картошку пекло много ребят, а вину свалили на Трофея.
