Майское солнце нещадно пекло спину. Пашка поежился. Помятые тетрадки за пазухой липли к телу, мешали. На деревне тихо — все в поле. Он сел на сыроватую еще обочину дороги, разулся. Ботинки перекинул через плечо, козырек кепки сдвинул на затылок — ударился к дому, аж пятки загорелись.
Переведя дух у калитки, робко вошел в сад. Там бело: осыпалась черемуха. Пашка поглядел на цветочный снежок и пожалел: мать так любит черемуху, а она облетела.
— Трофей, Трофей!
Пашке откликаться не хотелось. Звали Бузуй, Репей и Чижик — одноклассники.
— Айда на Локну! Тракторы там, на переправе... Целых пять штук... В краске еще — блестят все! — перебивая друг друга, затараторили ребята.
В деревне давно ждали новые тракторы. Пашка не однажды слышал об этом от матери. Сам Егор Егорович, колхозный председатель, обещал выделить огородной бригаде один из тракторов на подъем залежи у берега.
«Вот обрадуется!» — повеселел Пашка. Он забросил тетрадки с ботинками на крыльцо к дремавшему там Лохмачу. Тот поморгал на вольное солнышко старческими глазами и снова улегся, подобрав тетрадки под себя.
Пока ребята бежали, тракторы уже пересекли луг и подходили к слободе. Скоро они остановились у крайней избы, растянувшись цепочкой по дороге. Из домов, с поля, с огородов собрались люди. Они топтались возле машин переговаривались. Наталья, одинокая бабенка, угощая трактористов молоком из кринки, шутила:
— Вы, как бычата с худой фермы, с причмоком...
— Славное твое молочко! — ухмыльнулся болышеносый тракторист в майке, утирая едва отросшие усы.
— Не мое, а коровье, милок. А вы коль насовсем пригнали эти штуки, — она кивнула на тракторы, — и сами оставайтесь в колхозе. Мужиков у нас нехватка.
— Наталья, она в точку говорит, — вступил в разговор дед Семен, конюх первой бригады. — Без ваших рук они нам и задарма не нужны.
Хитровато засматривая в глаза трактористов, старик поздоровался с каждым за руку.
Бузуй тем временем забрался в кабину трактора и — за рычаги: туда, сюда — здорово! У Пашки даже под сердцем заныло. Но только было оперся он коленками о гусеницу, как кто-то больно ожег его ноги хворостиной. Второй удар пришелся повыше — аж зачесалось. Соскочив, он увидел перед собой тракториста. В правой руке тот держал лозиновый прут, левой у него не было вовсе — пустой рукав за поясом.
— А ну, марш отсюда, дьяволята настырные! — закричал тракторист. Сердитый, глазами водит, как хворостиной хлещет. Пашка, ежась от боли, затеребил назади штаны. Заплакать или бежать?
— Трофей, Пашуха, тикай! Сам Егор Егорыч идет! — завопил Бузуй, выпрыгивая из кабины.
К однорукому трактористу подошла Пашкина мать. Пашка стреканул было вслед за Бузуем в луг, но, заслышав голос матери, остановился.
— Силач чертов! Он твой, что ты его бьешь-то?
Пашка видел, как мать вырвала у тракториста прут и, изломав его, швырнула в придорожную канаву.
— Выкручу вот последнюю-то, будешь знать, кого трогать, — не унималась мать.
— Смотри, милок, и носа утереть нечем будет, — засмеялась на крыльце Наталья.
Пашка слышал, как что-то сердитое сказал матери председатель, и та отошла, утирая пыльным фартуком глаза...
Немного погодя, Пашка со своими друзьями лежал в теплой, еще невысокой луговой траве и слушал частый сухой перестук ранних кузнечиков. Слушал и смотрел то на тракторы, то на толпу, искал глазами мать и думал в тревоге: «Не даст ей теперь Егор Егорыч трактор. Опять я виноват».
Но вот разошлись по своим делам колхозники, потянулись на бригадный стан тракторы. Бузуй догнал последний и, устроившись на прицепном крюке, довольный, помахал друзьям вымазанной в масле рукой. Петьку-Репея скоро позвала сестра искать пропавшего телка. Чижик ушел ловить пескарей. Пашка остался один и долго думал обо всем свалившемся на его голову за нынешний день. Домой отправился, когда начала холодеть трава и в прибрежных кустах, готовясь к добыче, истошно зыкнула хищная птица.
Мать с работы еще не вернулась. Видно, задержалась в правлении на наряде. Бабка заставила Пашку хорошенько вымыть ноги, накормила и отправила спать, постелила ему в сарае на охапке старого сена.
Долго не шел сон. За плетневой перегородкой, устало вздыхая, жевала корова. В закуте возилась старая овца, отбиваясь от надоедливых ягнят. Где-то в камнях стены затянул свою сиротливую песню сверчок... В дыру соломенной крыши, разворошенной, должно быть, соседским котом, Пашка увидел, как ночная темень стала наваливаться на сарай. В ней, словно тополиная пушинка, закачалась неяркая майская звездочка...
Крепок сон на воле. Если бы не горластый петух, спать бы да спать еще Пашке... За околицей послышался натужный скрип журавля, стук ведер, девичий говор. Утро. Бабка убирала скотину.
— Донюшка, стой, стой, милушка... Стой же, дуреха! — то ласкала, то журила она корову, прилаживаясь подоить ее. Вот струйки молока туго забили в дно подойника. Запахло молочным теплом.
В сарай заглянула мать.
— За лошадью-то малого пошли!
Услыхав ее голос, Пашка глубже зарылся в сено.
— Ботинки где-то опять посеял...
