Мать вздохнула и вышла, тихо прикрыв за собой воротину. В щель, что в стене, было видно, как она побежала по проулку, догоняя свою бригаду.
— Ба, а ба, куда лошадь-то?
— Поди, басурман этакий, глянь лучше, как Лохмач ботинки твои разделал...
После завтрака Пашка вьюном вертелся возле бабки, допытываясь о лошади. И вот новость: оказывается, они с бабушкой будут теперь возить в поле обед трактористам.
Конюх дед Семен не такой уж добрый, каким казался раньше Пашке. Старик еле согласился доверить ему лошадь. Долго чесал свою рыжую с сединой бородку, чертыхался на Пашкину бабку и мать. Но дал.
— Иди, обратывай Хромого. На лугу он. — Дед нехотя подал уздечку. — Путо оставишь там — уши оборву!
Не думал Пашка, что ему дадут старого серого мерина. Слышал он, что конь этот, когда через деревню проходил фронт, раненным забежал на колхозную конюшню. Дед Семен приютил его, вылечил. И до сей поры жалеет его, работает на нем только сам, редко доверяет другим. И вот тебе: своего любимца и вдруг ему, Пашке. Щеки запылали от радости. Схватил уздечку и — на луг.
— Погоди! — остановил дед. — Не послухается он тебя так.
Сдернул с Пашки кепку, зашел в фуражирку и насыпал в нее овса.
— С морды подходи, тихонько посвисти, — наставлял дед.
Хромой гоготнул даже, почуяв овес. Послушно поддался. Пашка накинул обороть, нагнулся распутать мерина. Тот нежно хватнул теплыми губами за рубашку, озеленив ее травяным соком.
В полдень Пашка с бабушкой уже были в поле. На черном бархате клина майских паров в крайней борозде отдыхали разгоряченные тракторы. Возле них — трактористы. Одни сидели кругом и ожидали обед, другие умывались. Пашка покосился на безрукого, которому помогала бабка, поливая из корца, что-то приговаривала. В сердце ворохнулась вчерашняя обида.
— С одной-то, должно, трудно? — ласково спрашивала бабушка. — Трактор, он ведь вон какая агромадина. Поди справься с ней.
— Ничего, мамаша, обхожусь, — лодочкой подставляя руку под струйку воды, тихо говорил тракторист.
— С войны, знать?
— Да.
— Мои-то на ней все четверо полегли, зять пятый... — Старуха потянула к глазам передник. Пашка подбежал, взял у нее корец и, хмурясь, стал поливать трактористу. Бабушка засеменила к телеге, где под чистым холстинным полотном стояла посуда с горячим обедом.
— Больно вчера попало-то, а? — с улыбкой спросил безрукий.
— Не-е, — Пашка шмыгнул носом. Вылил последнюю воду прямо из ведра на крепкую загорелую шею тракториста и подал полотенце.
— Как зовут-то тебя?
— Пашка.
— Ну вот и познакомились. А меня Андреем. Учишься?
— Чудно! — Заслоняя кепкой солнце от глаз, Пашка глянул в лицо тракториста. — Кто ж сейчас учится? Каникулы ведь... Правда, меня... Пашка надел кепку и стал смотреть на свои босые ноги.
— Что тебя?
— Не перевели. По арифметике на осень оставили.
— Э-э, брат, так ты считать, выходит, не умеешь? — Андрей положил мокрое полотенце на плечо Пашки.
— Да я лучше Бузуя считаю. До самой тыщи умею...
— Ну-ка, сколько вот этих штучек? — Андрей, пока Пашкина бабушка готовилась кормить трактористов, заставил пересчитать траки на гусенице.
Обрадовавшись, что можно потрогать трактор руками, Пашка охотно принялся считать. То ли трудно было ему справиться с этим, то ли просто хотелось побольше побыть у трактора — он задерживал руку на звеньях гусеницы, поглаживая каждое ладонью.
— Сорок два, — наконец выпалил Пашка.
— А на другой сколько?
Пашка усердно принялся считать на второй гусенице. Даже на колени опустился, чтобы точнее пересчитать нижние звенья.
— Тоже сорок два, — удивился Пашка, глядя на Андрея и его товарищей, подошедших полюбоваться затеей двух «математиков».
— А всех сколько будет?
— Мно-о-го! — не задумываясь, ответил Пашка.
— Вот и здорово. Молодец! Зря тебя, видно, на осень оставили...
Пашка не понял, почему засмеялись трактористы. Но ему тоже стало весело.
Скоро бабка позвала к обеду. Трактористы пригласили и Пашку. Тот, как бы спрашивая, посмотрел на бабку. Она погрозила пальцем, и Пашка, поддернув штаны, убежал к лошади. Хромой пасся стреноженным на меже. Косясь чернильным глазом на подбежавшего Пашку, он выбирал тяжелыми губами зеленую травку из жесткой щетины прошлогоднего сухостоя. Пашке казалось, что губам Хромого очень колко. На нижней даже пупырышки вздулись. В подол рубашки он нарвал зелени, поднес коню. Тот фыркнул, есть не стал. Должно быть, овес вспомнил. Позвякивая удилами обороти, сердито замахал головой. Пашка тоже обиделся на Хромого. Отошел немножко, лег на межу и стал смотреть на обедающих трактористов. Дядя Андрей, опершись локтем обрубленной руки на землю, полулежал на боку и ел, то и дело кладя ложку на край миски, чтобы откусить хлеба. Обедать он кончил быстрее товарищей — видно, устал держаться на локте. Отблагодарив бабку, закурил. Потом взял недоеденный кусок хлеба и, подойдя к Пашке, протянул ему:
— Ты вот чем угости его, — кивнул Андрей на Хромого. — Иной оборот дела будет.
И верно: на обратном пути Хромой вел себя куда послушнее. Несколько раз по своей охоте даже на рысь переходил. «Хитрый этот дядя Андрей», — вспомнив про хлеб, подумал Пашка.
