Никита поднялся, похрустел суставами и шеей, а затем быстро открыл чемодан и достал из потайного карманчика коробочку. Открыв ее, Стеклов отметил, что порошка еще порядочно, но не хватает до конца «командировки». Нужно экономить, а то очень скоро произойдет прямое столкновение с окружающим миром.
С другой стороны, столкновения ему тоже хотелось. В этом месте пульс жизни действительно чувствовался иначе: то, что казалось важным, становилось неважно – хотелось тургеневской увесистости. Написанные тексты при перечитывании казались пошлыми, не драматичными и не смешными.
Стеклов испытывал зловещее ощущение: казалось, Степанчиково обладает некоторой спрятанной энергией, которая сильнее его воображения.
«Да что происходит? – корил он себя, – я, прожженный столичный яппи, уже подхвативший ставшую модной аристократическую усталость от жизни, – я, растерял тут все чувство юмора, вместо того чтобы найти спокойную обстановку для написания проклятой книги».
Стеклов зачерпнул ногтем щепоть кокаина и быстро вдохнул. Полегчало. Захотелось поговорить.
«Где этот чертов нефтяник? Странное дело. Дружелюбного соседа никогда не видно и не слышно; может это паранойя? Единственный человек, с которым вроде как есть о чем перекинуться словом – и тот вызывает тревогу. Хватит эскапизма. Если гора не идет к Магомету – Магомет пойдет к горе».
Стеклов еще раз взглянул на коробку с кокаином, на секунду задумался, быстро убрал ее в карман и уверенно вышел из дома.
Трактора, дороги, посыпанные гравием, пахучая трава и жужжащая мошкара сразу окружили Стеклова.
«Даже пасторальный пейзаж может быть депрессивным» – подумал Никита.
Мысль показалась оригинальной, но через секунду он уже корил себя за глупость. Хотелось пообщаться с местным населением, только с каким вопросом обратиться?
Народ поглядывал на чужака без злобы, но с некоторой опаской, как на нечто, не вписывающееся в течение их жизни. Жители деревни работали в огородах, возили тачки с навозом, пилили бревна, шли с лукошками, или просто стояли на улицах. Подходить к ним было неловко.
Стеклов поморщился. Ему пришло в голову, что провинциальный, деревенский образ жизни зря идеализируют. Нет у них свободного времени и спокойного течения жизни. Все что у них есть – скука. С другой стороны это величественная скука, она имеет другую природу, чем ее городская сестра; последняя мелка, ничтожна, порождена различными фобиями и бессилием; деревенская же – как полноводная река: погрузившись в нее, чувствуешь величие и прохладу.
– Эй, начальник, копеечки не найдется? – негромкий оклик прервал размышления писателя.
Неподалеку от деревенского магазина сидел местный пьяница, небритый, с серыми лохмами, которые сосульками обрамляли его худощавое лицо. Одет он был в кожаную жилетку поверх потертой клетчатой рубахи, и темные кальсоны, с заплатами на коленках; в руке у мужчины была бутыль без этикетки, в которой оставалась пятая часть белесой мутноватой жидкости.
– Кончается, – резюмировал пьяница, – а день-то еще длинный.
Выглядел несчастный вполне дружелюбно, и Стеклов обрадовался перспективе перекинуться словцом хоть с кем-то из местных; Никита достал кожаный бумажник, обнаружив в нем только крупные купюры; в другом отделении лежали доллары, оставшиеся от заграничной поездки; Стеклов вытянул пятидолларовую банкноту и протянул мужчине.
– Только такие, – сказал Никита.
– Барахло американское, – равнодушно сказал пьяница.
Стеклов сделал движение, чтобы положить деньги обратно.
– Да ладно, давай, сподобится, – остановил его попрошайка.
Усмехнувшись, Никита отдал купюру.
– А закурить найдется?
– Не слишком ли ты требовательный? – съязвил Стеклов.
– От души же.
Никита вытащил пачку «честерфилда» и достал из нее сигарету.
– Опять американское, – пьяница оторвал фильтр, прикурил и с озорным прищуром глянул на Стеклова.
– Чем тебе американцы не угодили? – рассмеялся Никита.
– Да ничем вроде бы, а вот призадумаешься – не наш континент, чужой. И проникает он всюду. Вот и деньги их тут, и табак.
– Разве это плохо?
– Не возьмусь судить. Только меня все тянет к времени прошлому, когда земля наша голос имела и петь могла.
– Скучаешь по прошлому, когда ты не пил еще? – усмехнулся Никита.
– А, это, – пьяница посмотрел на бутылку и смачно отхлебнул, – да нет, не то имел в виду я. Неведомое время интересно мне, век, этак, девятнадцатый.
– А по мне, если бы трактора с улицы убрать, так вы тут в семнадцатом живете.
– Вопрос риторический, с вами, столичными тяжело спорить.
Никита удивился, как местный алкоголик легко определил, откуда он приехал.
– В наше время грусти не стало: вот чтоб в одеяло завернуться, сесть у пруда и как
загрустить за что-то настоящее, что поймал однажды, да потерял. Это как рыбу за хвост поймать – ты ее р-р-раз, а она вильнула и в глубины ушла, но рука-то помнит! – пьяница перехватил бутылку и показал разжатую ладонь, – а у тебя вот было что-нибудь такое? Что всегда с тобой, да разъедает изнутри?
–Ты имеешь в виду это? – Никита кивнул на бутылку.
