- Слушай. – Не выдержала я. – Если ты так о мамином покое заботишься, зачем так себя ведёшь? Неужели ты заранее не знаешь, что она будет переживать?
- Я ничего нарочно не делаю. – Резко возразил Вадим. – И зла никому не желаю. Это всё циклодол. От него возбудимость усиливается.
- Тебя послушать, так выходит, ты всю жизнь на циклодоле сидишь. – С иронией заметил Виталик. – Возбудимость – твоё ежедневное состояние. Может, тебе элениум нужен на будущее, во избежание подобных эксцессов?
- Да чего я особенного сделал? Дерёмся мы не в первый раз…
- А ментов как ты матом поливал – помнишь?
- Кто?! Я?! – Канарейка приподнялся с подушки ещё выше и боли на этот раз даже не заметил.
- Ты, ты. – Хором, с улыбкой подтвердили мы.
- Фигня…Я вообще не умею матом ругаться.
- Правда? – Виталик изобразил глубочайшее удивление. – Ксюш, ты слышала, как он вчера выделывался?
- Ещё бы.
- Твоими ругательствами можно было целую энциклопедию заполнить.
- Два тома. – Подхватила я. Мы с Виталиком уже откровенно веселились, наблюдая за растерянностью Канарейки.
- О бо-оже…- Внезапно обессилев, он снова рухнул лицом в подушку. Больше в своё оправдание сказать ему было нечего, и мы, осознав это, тоже прекратили издеваться. В конце концов, отбитые почки – вовсе не шутки. Вадиму сейчас действительно было плохо, и нуждался он больше в нашем сочувствии и заботе, а не в нудных нравоучениях и ехидных насмешках.
Я взяла со стола таблетку аспирина и чашку с водой, окликнула Канарейку:
- Выпей таблетку. Легче станет.
На этот раз он подчинился – тихо и беспрекословно, как больной ребёнок, взял из моих рук лекарство, выпил его и, вернув мне чашку, опять лёг ничком. От этого покорного молчания нам почему-то стало не по себе – не таким привыкли мы видеть Вадима.
- Очень плохо, да? – Чуть слышно спросил Виталик.
- Нормально…Только жалеть меня не надо, договорились?.. Сам во всём виноват.
- Никто тебя не жалеет. – Сказал Виталик серьёзно. – Мы просто тебя поддерживаем в трудную минуту, как положено друзьям. Правда, Ксюш?
- Правда.- Не думая, согласилась я.
Вадим поднял лицо:
- Спасибо.
Он уже улыбался, как ни в чём не бывало, и это был снова прежний Канарейка – весёлый, неунывающий, такой же, как всегда. У меня как будто тяжёлый груз с души упал, сразу же стало легко и радостно. Неужели иногда для поднятия настроения требуется так мало?
- Слушай, давай музыку что ли включим? – Обратилась я к Вадиму. – Так веселее будет.
- Включай. – Он кивнул на стоявший в углу комнаты большой музыкальный центр «Панасоник». – Только моя музыка тебе вряд ли понравится. Хочешь – Варькины сходи, возьми в её комнате.
- Нет, зачем же. – Я подошла к центру. Рядом стопкой, друг на друге лежали кассеты. Их было штук десять, неподписанных из которых я насчитала только три. Все остальные были с записями песен «Арии». Целых семь альбомов! Я, ничуть не сомневаясь, сняла самую верхнюю. Прочитав название «Ночь короче дня», сразу же вытащила кассету из коробки и вставила в первую секцию. Бог с ним. «Ария» так «Ария». Может, свершится чудо, и я вдруг что-нибудь пойму в этом грохочущем искусстве?
А Канарейка тем временем окончательно оживился:
- Виталь, поставь чайник сходи на кухню, а? Чего просто так сидеть?
Виталик молча вышел. Сидя на кровати Никиты, я разглядывала комнату вокруг себя и старалась прислушаться к словам песни, доносившейся из колонок.
В краю древних предков я рос чужаком
И не чтил ни святых, ни чертей,
Я шёл против ветра, я шёл напролом
В мир нездешних и вольных людей,
Но я не был никогда рабом иллюзий!
- Погромче сделай. – Попросил меня Вадим, и я, прибавив децибелы, чуть не оглохла от тяжёлой металлической музыки.
Здесь молятся Богу и Сатане –
Без хозяина трудно прожить,
И каждый построил себе по тюрьме
Веря в праведность царственной лжи,
Но я не был никогда рабом иллюзий!
Кажется, я начала осознавать, почему Вадиму нравится «Ария». Песни этой группы очень подходили к его собственному жизненному кредо и вполне соответствовали характеру Канарейки. Они так и призывали к борьбе.
Здесь на вершине рядом со мной
В небе кружат три белых орла,
Гордость им имя, Дух и Покой,
А за ними ни зла, ни добра.
Стой на вершине рядом со мной,
Там, где кружат три белых орла,
Гордость им имя, Дух и Покой,
А за ними лишь высь,
Лишь холодная высь,
Ни добра, ни зла!
Ну так и есть…Все эти строки так явственно читались на лице Вадима, словно он сам был их автором. Я сидела и смотрела на плакат «Арии», висевший над кроватью Канарейки. Довольно старый уже плакат, потрёпанный по краям, с изображением патлатых, лохматых рок-музыкантов. «Герой асфальта» - гласили кроваво-красные буквы внизу.
Меня проклинали, смеялись в лицо,
А старухи плевали мне вслед,
Друзья награждали терновым венцом
И пророчили множество бед,
Но я не был никогда рабом иллюзий!
Но даже в час смерти не стану другим,
И никто не поставит мне крест,
Я буду свободным, но трижды чужим
Для пустых и холодных небес.
Я не стану никогда рабом иллюзий!
