Роза полностью

Вместе мы садились на свободную скамейку и смотрели на тихий город. Светлана показывала темные пятна на сгибах рук и говорила, что вены совсем спрятались и в прошлый раз, когда ей ставили капельницу, лекарство пошло мимо вены. На руке образовалась крупная шишка и Светлана говорила, что ей казалось, рука вот-вот разорвется. Светлана жаловалась на медсестру, которая небрежно ставила уколы. Светлана говорила, что вся ее задница в синих болючих шишках. Она просила, чтобы уколы ей ставили в левую ягодицу, тогда она сможет сидеть хотя бы на правой.

Светлана с жадностью забирала пакет из материных рук и с разочарованием говорила, что мы принесли только суп, а вкусненького ничего не принесли. Она говорила, что сигареты закончились еще вчера и поэтому ей пришлось докуривать за соседками по палате. Про женщин она говорила с презрением, потому что все они были скучными и сварливыми. Светлана предпочитала проводить время в мужской палате на третьем этаже. Но медсестры гоняли ее оттуда, потому что в ней лежали мужчины с открытой формой тубика. Заразиться от них она не могла, но медсестра использовала открытую форму в качестве предлога. Здесь принято было называть туберкулез тубиком. Эта сокращенная форма как бы опрощала отношение к болезни и делала ее не такой страшной.

На третий день стационара Светлана уже знала всех своих соседей поименно и, возвращаясь туда каждую весну, проводила ревизию пациентов. Кто-то возвращался одновременно со Светланой и приносил новости – беспалого опять посадили, а тихая женщина из тридцать восьмой сделала операцию и теперь не лечится. Пути тех, кто не возвращался в тубик, были известны и ограничены – тюрьма, исцеление, резекция или смерть.

Светлана просила не водить дочь в тубдиспансер, потому что не хотела, чтобы девочка видела ее в больнице. Она возмущенно кричала, когда девочку распределили в специальный детский сад. Она говорила, что с закрытой формой туберкулеза, которая была у нее, она не может заразить ни девочку, ни остальных. Она яростно стыдилась своего диагноза. Ее болезнь была только ее болезнью. Так бывает со шрамом или увечьем. Все его видят и испытывают к нему отвращение и страх, но на деле он никому не может навредить.

Раз в три года она ездила в Иркутск на обследование, тогда мать и бабка собирали ей деньги на дорогу и складывали в пакет еду. Мать просила своих подруг приютить Светлану в Иркутске, но все со страхом отказывали. Они боялись присутствия туберкулезной больной в своем доме, потому что у них были дети. Мать долго объясняла им, что Светлана не заразна, в качестве доказательства она приводила абсолютно здоровую девочку, манту которой каждые полгода была крохотной красной точкой. Мать говорила им, что я сплю со Светланой в одной комнате и не боюсь. Она не знала, что каждый раз, целуя Светлану при встрече, я задерживала дыхание, чтобы ненароком не вдохнуть ее выдох. Моя боязнь основывалась на иррациональном страхе тяжелого воздуха вокруг Светланы. Мне казалось, что все, что ее окружает, – это что-то нечистое и больное. Но дело было не столько в туберкулезе, болезнь казалась мне материализовавшейся тягой к разрушению и поиску недостижимого предела. Я боялась ее и ее тела, боялась дотрагиваться до Светланы. Мне казалось, что вся она – ее темные глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц, фиолетовая кофта и худые ноги – припорошена пыльцой неведомого мне страшного мира.

Светлане негде остановиться, говорила мать по телефону и, выслушав тревожный отказ, клала трубку и надолго замолкала. Светлане она не говорила, что подруги отказались ее принимать, потому что знала: стыд и ярость Светланы невыносимы. Но однажды во время ссоры бабка выпалила, что материны подруги боятся ее и ее болезни. Карие глаза Светланы вспыхнули. Ее шея покрылась белыми и алыми пятнами, и она, на мгновение замолкнув, вдруг начала истерично вопить. Она проклинала всех – и мать, и ее подруг, и злой невыносимый тубик. В конце концов она встала посреди комнаты, посмотрела на бабку со злостью и тихо проговорила, что все равно скоро подыхать, поэтому ей по хуй, кто и что про нее думает и говорит. Повернувшись к бабке спиной, она взяла пульт от телевизора, щелкнула красной кнопкой, села на софу и весь день просидела, смотря один канал и не меняя позы. Притихшая девочка копошилась рядом с ней и не плакала. Бабка несколько раз заходила в комнату, виновато предлагала поужинать и спрашивала, чего ей принести с рынка. Но Светлана смотрела в одну точку и не обращала на нее внимания. Когда пришло время укладывать девочку, она встала, помыла ребенка, уложила ее в кроватку, смыла косметику и легла спать.