Роза полностью

Светлана сидела на скамейке и всухомятку ела бабкины пирожки с курицей. Ее аппетит усилился, она постоянно хотела есть. Светлана жаловалась, что в больнице кормят плотно, но ей все равно не хватает еды. Постоянно хочется жрать, говорила она, как будто во мне черная бездонная дыра и туда все сыпется. Она еще сильнее похудела, вокруг глаз проступили темные пятна, она попросила мать купить ей тональный крем и теперь замазывала их «Балетом».

Потом она пила сладкий компот из пластиковой бутылки, принесенной нами, и с удовольствием замечала, что в этот раз он не приторный, а густой и кислый. Получив от нас сигареты, быстро прятала их в карман больничного халата. А то, говорила она, тетки увидят, что у меня есть пачка и расстреляют за вечер. День кончался, Светлана сидела рядом с нами, рассказывая про молодого психа, который на одной из прогулок влюбился в нее.

Пока санитары отвлеклись, он вышел из круга прогуливающихся пациентов и сел рядом с ней на скамейку. Светлане льстило, что даже психи обращают на нее внимание. Он сел рядом с ней и аккуратно погладил ее запястье. Он не говорил, а только тихо мелодично скулил. Его бритый череп и голубые глаза были такими блеклыми, словно он был призраком и одновременно существовал в двух мирах – здесь, у усть-илимского тубдиспансера, и где-то там, далеко, за чертой материального мира. Он улыбался и аккуратно гладил ее как крохотную фарфоровую статуэтку, а она, польщенная вниманием, улыбалась ему просто так, искренне и с принятием. Чем-то он был похож на беззащитного щенка, Светлана не боялась его и не хотела ему зла. Она чувствовала к нему тихую нежность. Слушая ее, я думала, что такую нежность человек испытывает к голубой незабудке в путанице зеленой травы.

А потом пришли санитары и увели его на ужин. Они знали, что он безобидный, но сердились за то, что сбежал. И он, покорившись им, встал со скамейки и своей голубоватой холодной рукой потрогал голое колено Светланы. В его касании не было никакого эротизма или настойчивой животной жажды. В этом касании была любовь маленького существа к чему-то теплому. К теплу, которое излучала хрупкая женщина с темными коленками в коротком халате, из-под которого выглядывала больничная распашонка.

На следующий день во время прогулки он ждал, пока Светлана выйдет из подъезда диспансера, и, когда она села на скамейку и закурила, снова подошел к ней. Он сел рядом и, покопавшись в кармане фиолетовой пижамы, достал кусочек «Юбилейного» печенья. Это был его бедный дар и она, пожалев его и осознав его жертву, приняла замусоленное печенье. Она улыбнулась и положила подарок в свой карман. Уже после ужина она покрошила печенье и скормила голубям. Светлана рассказывала это и смеялась так, чтобы мы не могли понять, что этот молодой псих тронул ее своей нежностью и уязвимостью. Но я видела, как она покраснела и вся сжалась от невыносимой жалости к нему. Она смотрела то на мать, то на меня, словно искала одобрения или поддержки. Мать, со свойственной ей отстраненностью, пошутила, что Светлана умудрилась даже среди психов найти ухажера. Я смотрела на нее, ее карие глаза намокли, а голос дрожал. Когда она остановила взгляд на мне, я не знала, что ответить, я чувствовала, как тоска о безымянном психе жжет мне горло, и я аккуратно улыбнулась ей, как бы давая понять, что и я чувствую ее боль и смущение. В моем горле и груди заныло, и я была благодарна за то, что она не отвергла его.

Раньше мне казалось, что я знаю Светлану. Все мое детство прошло рядом с ней, и теперь, будучи взрослой, я постоянно ее вспоминаю. О ее, как принято было говорить, непростом характере. Теперь, медленно описывая ее, я все яснее осознаю, что она становится дальше от меня. Она, такая близкая, постепенно превращается в незнакомку. Кажется, создавая текст о ней, я слепну. Сначала я четко видела ее образ, помнила сиреневую кофту, оттенок кожи и голос. Я видела каждую волосинку на тонких выщипанных ровными дугами бровях.

Я начала вести эти записки еще в декабре. Мне нравилось, что после обеда в ясные дни окна соседнего дома отражают солнечный свет и лучи падают на голубоватый снег. Эти блики были похожи на водяную паутинку или прожилки мрамора. Они были цвета топленого масла.

Теперь июнь и снег ушел, оставив серую землю у детской площадки. По утрам тоскливая синица на дереве у подъезда соседнего дома зовет: пиу пиу пиу пи. Я слышу ее сквозь беспокойный щебет воробьиной своры. Мне пришлось завести новый документ и писать эту книгу заново. Потому что декабрьские слова, как снег, просочились под землю и теперь питают что-то другое.

Иногда я пишу и вижу – как много свободы в моем письме. И тогда я спрашиваю себя: достойна ли я этой свободы? Могу ли я сравнить старую рукопись с талой водой, питающей землю? Никто не ответит мне на этот вопрос, я и сама не знаю ответа. Потому что не знаю, где и когда воля превращается в разрушение и надменную игру в письмо.