Роза полностью

Восприятие болезни тела как продолжения ментального недуга или специфического характера – привычный способ говорить о ней. Я вспоминаю, как мать и бабка снисходительно вздыхали, говоря о туберкулезе. Казалось, что судьба Светланы предрешена, она обусловлена ее конституцией и привычками. Что-то должно было произойти, и она таки подцепила туберкулез. И она таки умерла от туберкулеза, иначе и помыслить было нельзя. Я и сама так думала о болезни Светланы. Ее смерть от туберкулеза представлялась мне как некое поражение в борьбе с бактерией. Ее болезнь выпадала из представления о норме провинциального патриархального быта, в котором женщина должна обзавестись семьей, работой и квартирой. О Светлане говорили со стыдом, словно она с самой юности носила на себе метку будущей смерти от страшной болезни. Ее большие карие глаза, окруженные густо накрашенными Ленинградской тушью ресницами, ее непреодолимое желание сбежать из дома – все это было частью ее образа изгоя. Никто не ждал от нее порядочной жизни, но все непременно комментировали каждое ее действие со снисходительным разочарованием. Чего вы хотели, спрашивала мать после каждой ее выходки.

Сидя за праздничным столом, я рассматривала их – бабку, мать, Светлану, присоединившуюся к нашему женскому семейству девочку – и гадала: как я могу выпрыгнуть отсюда? Что держит этих женщин вместе, в этом тугом мире? Думала ли об этом Светлана? Думала ли она, что обречена повторять судьбы женщин нашей семьи? Может быть, она хотела для себя чего-то не похожего на этот мир? Хотела ли она какой-то другой, праздничной, счастливой жизни? Выслушав мою мать, Светлана упрекала ее в том, что та превращается в бабку: те же интонации, та же озабоченность едой и с годами появившиеся в ее речи риторические вопросы и жалобы.

Смотря на Светлану, я думала: что дальше? Туберкулез стал причиной ее выхода из нормальной жизни. Теперь, смотря на нее отсюда, я замечаю, как много усилий она прилагала, чтобы не стать той, кем стали бабка и мать. Она преданно любила обеих. В отличие от нее, я презирала бабку и мать. Мне не нравился их запах, их строгий контроль над домашними процессами и скупость. Светлана же испытывала горькую ненависть к бабке и с той же интенсивностью чувствовала свою прирученность. Я ждала выпускного, чтобы собрать в китайскую клетчатую сумку свои одежду и книги, сесть на поезд и уехать, закрыть этот мир для себя. Долгое время я чувствовала себя безродной, смотрела в свое прошлое и вместо него видела пустоту. Мне казалось, что за моей спиной мир исчез, превратился в темное ничто. Я чувствовала себя сиротой. Светлана же всю жизнь прожила бок о бок с бабкой и матерью. Думала ли она, что может выйти из квартиры на шестом этаже и не вернуться туда? Мое чувство безродности было вызвано отречением от своей жизни и семьи. Но отречение никогда не дает полного освобождения.

Мне часто снится эта квартира, иногда я проверяю себя: могу ли я вспомнить и восстановить запах ванной комнаты? Там пахло жирной косметикой, ржавой водой и хозяйственным мылом. Да, могу. Светлана умерла восемь лет назад, бабка умерла шесть лет назад, мать умерла три года назад. А я все еще там, сижу за столом, и сладкие картофельные крошки намокли от селедочного рассола в моей тарелке. Светлана приложила усилие и навсегда вышла из этой квартиры. Она не помнит ничего, и в этом ее привилегия.

Я нашла новый седой волос. Расчесываясь, я заметила тонкое, как рыболовная леска, свечение в рыжеватой пряди у лба. Я приблизилась к зеркалу, рассмотрела седину внимательно и, переведя взгляд на отражение собственных глаз, увидела тонкие рытвинки морщин.

Однажды, оказавшись без присмотра, я взяла портновские ножницы с зелеными рукоятками и обрезала длинную косу. Я подхватила резинкой еще с утра заплетенные волосы, а отрезанную часть спрятала под подушкой. Светлана не любила мои волосы, она говорила, что они как вода – выливаются из пальцев и их сложно заплести в тугую косу. Мои волосы тонкие и непослушные. Перед школьными праздниками я всю ночь спала на горячих бигудях, которые мать кипятила для меня в эмалированной миске. Утром волосы были крепко закручены, но, залитые лаком, уже на улице теряли форму. Расчесывая мои волосы массажной расческой, Светлана возмущенно материлась себе под нос и кое-как заплетала косу, из которой торчали петухи. Ну ничего, говорила Светка, и так сойдет. Именно эту растрепанную косу я обрезала, пока Светка, оставленная присматривать за мной, вышла в магазин за хлебом.