Я помню свой тринадцатый день рождения. Мать позвонила бабке, и та приехала без Светланы, которая осталась сидеть с ребенком и следить за самогонным аппаратом. Денег на большой праздник не было, и мать сделала торт из вафельных коржей с кремом из сгущенки и банана, приготовила картошку с салатом. На пороге бабка скупо расцеловала меня и сунула мне в руку три розовые сторублевки, это тебе, сказала она, купи себе что хочешь в честь дня рождения.
Бабка привезла бутылку самогона. Мать сразу отрезала большой кусок торта и передала бабке, чтобы та увезла его Светлане. Они сели за маленький квадратный стол в розовой кухне, меня тоже усадили за этот стол. Я не хотела сидеть с ними, мне не хотелось быть среди этих женщин, но мать сказала, что прежде, чем я пойду гулять, мне следует поужинать. Мать никогда не использовала слово
Женщины разложили еду и налили по первой рюмке. Бабка поздравила меня с днем рождения, чокнулась с матерью и выпила. Я старалась как можно быстрее съесть картошку и салат. Но доедая почувствовала странную непривычную слабость во всем теле. Я не слышала, о чем говорят женщины. Наверное, они, как и прежде, говорили о моей учебе, мать жаловалась, что я прогуливаю школу и совсем отстаю по математике. Шел восьмой класс, и в следующем году мне нужно было сдавать первые экзамены для перехода в десятый. Иначе, говорила мать, пойдешь, как и я, в Фазанку, так называлось средне-специальное училище. Скорее всего, они говорили, что мне следует хорошо учиться, чтобы получить бюджетное место в университете, иначе я рисковала стать неучем и ничего не добиться. Я не знала, чего мне нужно добиваться и зачем получать образование. Мне казалось, что впереди нет ничего кроме протяженной тьмы, которую мне предстоит разбивать своим телом и ежедневно проживать. Я доела картошку и салат, вымыла свою тарелку и положила кусок приторного торта. Сначала я съела торт, а потом запила его остывшим чаем. Бабка упрекала меня за то, что я пью его еле теплым. От холодного чая не будет здоровья, говорила бабка. Но я не слушала ее. Слабость нарастала, и я, сидящая за столом розовой кухни, словно медленно теряла свое тело. Я чувствовала вкус торта и температуру чая, слышала звон вилки, которую мать положила на тарелку. Я видела синюю тьму декабрьского вечера за белой занавеской, и одновременно мне казалось, что все происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Страшнее того – я не могла найти точку, в которой была я сама. Мир стал стертым, как далекий шум поезда.
Теперь, сказала мать, иди гуляй. Она дала мне двадцать рублей, чтобы на обратном пути я купила ей пачку сигарет. Я положила деньги в карман дубленки и перед тем, как обуться, зашла в туалет. Я сняла колготки, джинсы и трусы, села на прохладный ободок унитаза и в бессилии опустила голову. На ластовице зеленых трусов я увидела густую бурую кровь. Кровь блестела и переливалась как тихий слизняк. Я знала, что это называется месячными, меня пугало, что, начавшись, они будут приходить раз в двадцать дней и из меня будет литься кровь. Все это будет значить только одно – я созрела для деторождения. Моя маленькая грудь с розовыми сосками еле набухла к тринадцати, и мать переживала, что я слишком медленно созреваю. Девочки в моем классе уже носили лифчики, а я надевала спортивную майку под кофту и не хотела, чтобы у меня была грудь. Я была высокой и худой, как юное дерево, я была неуклюжей, как мальчик-подросток, и хотела всегда оставаться телом без признаков, бесплодным пустым телом. Но теперь я видела сгусток крови на своих трусах и понимала, что это значит. Кровь, размазанная по ткани, была приговором. Я подтерлась и натянула трусы, колготки и штаны. Выйдя из туалета, я тихо позвала мать. Женщины переглянулись, и мать подошла ко мне, я стояла в коридоре и, не включая света, сказала, что у меня пошли месячные. Мать с шумом вдохнула и радостно, громко, так, чтобы бабка слышала, поздравила меня. Она крикнула бабку, и бабка захлопала в ладоши. Мы вернулись за стол. Теперь, наперебой начали они говорить, ты стала девушкой. Они тут же налили по еще одной рюмке и выпили за меня, за то, что я стала девушкой. Мне было стыдно от их радости. Я не понимала, каким образом моя обреченность может стать поводом для счастья.
