А Жан-Пьер с усилием заставлял себя прожить каждый следующий день. Без Дульсе ничего не имело смысла. Его выматывали постоянные стоны Жанетт. К тому же он метался в сомнениях, почему Дульсе оставила его. Он верил, что она искренне его полюбила, так неужели же ей легче дается разлука, чем ему? Впрочем, в Мексике у нее красавец жених. И как объяснить ее последнюю фразу? Она имела в виду, что не относилась к их роману серьезно? «Парижский роман», страстное увлечение, не больше? Но Жан-Пьер помнил ее страдальческий взгляд, когда она просила его вернуться к Жанетт. Она была искренна... Да и если бы Пабло значил для нее больше, чем Жан-Пьер, разве не сберегла бы она себя до свадьбы? Что ему делать? Добиваться встреч и объяснений, стараясь вернуть Дульсе? Или прекратить унижаться, раз ему ясно сказано, что с ним просто развлекались?
Жан-Пьер старался не пользоваться теми маршрутами, где мог бы столкнуться с Дульсе. Но иногда, забывшись, бросал взгляд на часы, боясь, что опоздает встретить ее после занятий. Эта раздвоенность превратила его жизнь в сущий ад.
Дульсе тоже жила как по инерции. Ходила на лекции, словно автомат, рисовала, не чувствуя вдохновения от работы, заставляла себя есть и спать, запрещая думать о Жан-Пьере.
Она опять замкнулась и отгородилась от однокурсников, превратившись в прежнюю, с трудом идущую на контакт Дульсе.
Симона и Анри никак не могли расшевелить ее. Она отказывалась от вечеринок, уходила из компаний, а если они приходили к ней, вежливо терпела, отвечая односложно и нехотя.
Все чаще и чаще педагоги делали ей замечания за рассеянность, а преподаватель живописи, раньше постоянно расхваливавший ее рисунки, теперь поджимал губы, строго смотрел и отходил, не сказав Дульсе ни слова.
Серая тоскливая осень опустилась на Париж. Зачастили дожди, низкое небо тяжелым свинцом нависло над городом. Каштаны на бульварах скинули пожелтевшие листья.
— Жареные каштаны! Покупайте! — горланили на улицах негры-разносчики, и сладковатый, смешанный с дымом запах заполнял собой все пространство.
Дульсе всегда мечтала отведать настоящих парижских каштанов, но сейчас проходила мимо, не испытывая ни малейшего желания.
Город потерял для нее свою прелесть. Парижские бульвары казались тоскливыми и унылыми, дома — серыми и невыразительными. Яркий мир красок померк для Дульсе, и она все чаще вспоминала увиденную во сне черную радугу.
Она больше не любила Париж. Он стал чужим и пустым без Жан-Пьера.
Ее состояние вызывало нешуточную тревогу у друзей. Дульсе ничего не рассказывала, но они и так догадывались, в чем дело.
Анри старался незаметно сопровождать Дульсе, боясь, как бы она не выкинула чего-нибудь.
— Знаешь, — говорил он Симоне, — все самоубийства совершаются от несчастной любви. Когда ты на меня дуешься, я тоже подумываю, не броситься ли мне с Эйфелевой башни.
Надвинув капюшончик от занудливого дождя, Дульсе брела по улицам, по которым они так любили гулять с Жан-Пьером. Она вышла к мосту Мирабо и остановилась, облокотившись о парапет набережной, глядя на мутную серую воду.
Эти стихи Аполлинера читал ей Жан-Пьер в ту памятную, единственную ночь.
«Как точно, — подумала она, слушая тихое шуршание дождя. —
Вдруг кто-то резко схватил ее за плечи. Дульсе вздрогнула и обернулась.
— Ты что? — испуганно спросил Анри.
Она слишком низко склонилась над парапетом, безотрывно глядя на реку, и ему показалось, что еще секунда, и Дульсе исчезнет, скрытая мутным потоком.
Она, словно не узнавая, посмотрела на Анри и сказала:
Анри сильно встряхнул ее, приводя в чувство.
— Вот что, — сказал он. — Ты можешь до изнеможения страдать и декламировать классиков, но я хочу, чтобы ты мне немедленно объяснила, что случилось с твоим репортером. Или я тебе не друг и ты мне не доверяешь?
— Друг... — тоскливо вздохнула Дульсе.
— Ну! — продолжал допытываться Анри.
— Жанетт ждет ребенка, — наконец призналась она.
— Какая еще Жанетт? — не понял Анри.
— Его бывшая подружка.
— Ну и что? При чем здесь вы?
— Так ведь от него, Анри, понимаешь? — жалобно сказала Дульсе.
— Не понимаю, — по-мужски грубовато рассудил Анри. — Эта проблема решается элементарно. Не в средние века живем. Сейчас медицина на уровне.
