Норман никак не мог свыкнуться с мыслью, что лысый в зеркале и он сам – это один и тот же человек. Он подмигнул, и человек в зеркале подмигнул тоже, он улыбнулся, и человек в зеркале улыбнулся, он повернулся, и человек в зеркале повернулся. Но ему все равно было странно. Раньше у него был лоб полицейского; теперь это был лоб профессора математики, человека, чей ум устремлен к вышним сферам. Он никак не мог свыкнуться с плавными, даже как будто чувственными очертаниями своего лысого черепа. И с его белизной. Норман знал, что он вовсе не смуглый, но по сравнению с мертвенно-бледным черепом он выглядел загорелым, как водный спасатель. Его голова выглядела странно хрупкой и слишком правильной для такого крутого громилы, как он. Вообще – для любого смертного человека, и особенно мужика. Впечатление было такое, что она сделана из тончайшего дельфийского фарфора.
– А у тебя неплохая голова, чувак, – заметил Лоу. Он говорил с опаской, но у Нормана не было ощущения, что он пытается ему льстить. И это было хорошо, потому что сейчас Норман был не в настроении надирать задницу кому бы то ни было. – Замечательно выглядишь. Вроде бы даже и помолодел. Правда, Дэйл?
– Очень даже неплохо, – согласился второй вошедший.
– Сколько с меня, ты сказал? – спросил Норман Самюэля Лоу. Он попытался отвернуться от зеркала и вдруг с удивлением и даже с легким испугом понял, что скашивает глаза, чтобы увидеть, как его голова выглядит сзади. Чувство разобщенности с собой стало как никогда сильным. Этот человек в зеркале… с лысой головой ученого и высоким лбом над густыми черными бровями… это не он. Это просто не может быть он. Это какой-то совсем незнакомый мужик. Какой-то фантастический Лекс Люзор[30], этакий киношный злодей. И все, что он будет делать, начиная с этого момента, уже не имеет значения. Теперь имеет значение только одно: поскорее добраться до Розы. И поговорить с ней.
Очень серьезно.
Лоу опять посмотрел на него, потом перевел настороженный взгляд на своих знакомцев, и Норман вдруг понял, что он прикидывает, можно ли будет рассчитывать на их помощь, если большой белый человек – большой лысый белый человек – вдруг психанет.
– Извини, – сказал он, пытаясь придать голосу дружелюбную мягкость. – Ты что-то сказал? Я тебя не расслышал.
– Я сказал, что с тебя тридцатник. Тебе как, нормально?
Норман вытащил пачку банкнот из нагрудного кармана, отсчитал две двадцатки и протянул их парикмахеру.
