В общем, в пятницу Норман улегся спать в четыре часа пополудни. Болезненная пульсация в висках была уже не похожа на обычную головную боль с похмелья. Это был один из его «фирменных приступов», как он сам это называл. Такое часто случалось, если он много работал; а с тех пор, как Рози ушла и его домашняя аптечка начала пустеть, два приступа в неделю уже перестали быть чем-то из ряда вон выходящим. Он лежал, глядя в потолок. Глаза слезились, из носа текло. Он видел забавные яркие зигзагообразные контуры вокруг предметов. Боль уже достигла той стадии, когда начинает казаться, что где-то внутри головы бьется кошмарный зародыш, пытаясь вылезти наружу – когда ничего уже не остается, кроме как успокоиться и подождать, пока все это не кончится. И еще время… почему-то оно становилось вязким, и надо было продираться сквозь каждый миг, чтобы не застрять в безвременье. Надо было медленно передвигаться по липким секундам, как по камушкам через ручей. В сознании шевелились какие-то смутные воспоминания, но они не могли пробиться сквозь пелену безжалостной боли, и Норман даже и не пытался их удержать. Он потер рукой голову. Впечатление было такое, что гладкий шар был не его головой, а какой-то совсем посторонней вещью. Все равно что дотрагиваться до капота свежеотполированной машины.
– Кто я? – спросил он пустую комнату. – Кто я? Почему я здесь? Что я делаю? Кто я?
Но он уснул прежде, чем сумел отыскать ответ хотя бы на один из этих вопросов. Боль достаточно долго тащилась за ним по пятам – по темным глубинам без памяти и сновидений, как навязчивая идея, которая вертится в голове и никак не дает покоя. Но в конце концов Норман оставил ее позади. Его голова завалилась набок, и влага – просто влага, не слезы, – вытекла из его левого глаза и левой ноздри и потекла по щеке. Он захрапел.
А когда проснулся двенадцать часов спустя – в четыре утра в субботу, – головная боль прошла. Он чувствовал себя посвежевшим и полным сил, так бывало почти всегда после «фирменных приступов». Он сел, спустил ноги на пол и посмотрел в окно. На улице было темно. Голуби спали на узком карнизе и курлыкали даже во сне. Он знал – совершенно точно, без всяких сомнений, – что сегодня все кончится. Может, и он тоже кончится, но это уже не имело значения. Тем более что когда все закончится, он уже навсегда избавится от этих кошмарных головных болей…
В другом конце комнаты на спинке стула висела его новая мотоциклетная куртка, похожая в темноте на безголовый призрак.
