Лампа осветила огромный стол, заваленный бумагами. Наверху одной из куч стояла позолоченная пластинка с надписью АННА СТИВЕНСОН и БЛАГОСЛОВИ ТВОРЧЕСКИЙ БЕСПОРЯДОК. На стене в рамке висела фотография двух женщин, которых Норман сразу узнал: покойная Сьюзан Дэй и белокурая сука, похожая на Мод, которую он уже видел на фотке в газете. Они обнимались и улыбались друг другу как две лесбиянки.
Одна стена комнаты была сплошь заставлена офисными шкафами с папками. Норман опустился на колени, принялся искать ящик с буквами Д-E, но внезапно остановился. Она больше не называла себя Дэниэльс. Она взяла свою девичью фамилию. Он не мог вспомнить, откуда он это знает – сказал ли ему Фердинанд, или он сам откуда-то узнал, – но он точно знал, что Роза вернула себе девичью фамилию.
– Ты будешь Розой Дэниэльс, пока не умрешь, – сказал он и подошел к ящику с буквой М. Попытался открыть его, но безуспешно. Ящик был заперт.
Никаких проблем. Он найдет что-нибудь на кухне и откроет этот дурацкий ящик. Норман развернулся, намереваясь идти обратно, но вдруг резко остановился, заметив плетеную корзинку на углу стола. На ручке болталась картонная карточка, и на ней было написано старинным стилизованным шрифтом: ЛЕТИ, ЛЕТИ, ПИСЬМЕЦО. В корзине лежали конверты с надписанными адресами. Скорее всего письма, готовые к отправке. Из-под конверта, адресованного кабельному телевидению Лэйклэнда, торчал другой. И на нем Норман увидел следующее:
ендон
рентон-стрит.
ендон?
Макклендон?
Он вытащил конверт, опрокинув корзину и вывалив большую часть бумаг на пол. Похоже, ему повезло.
Да, точно. Макклендон, черт побери – Рози Макклендон! И адрес, ради которого он готов был спуститься хоть к черту в ад: 897 Трентон-стрит.
На столе, наполовину погребенный под рекламными проспектиками пикника, лежал длинный хромированный нож для вскрывания писем. Норман вскрыл письмо и положил нож в задний карман, даже не задумываясь о том, что делает. Он снова вытащил маску и надел ее на руку. Фирменный бланк с шапкой АННА СТИВЕНСОН большими буквами и ДОЧЕРИ И СЕСТРЫ буквами поменьше. Про себя Норман отметил вскользь, что тетка-то малость тщеславная, надо сказать.
Потом он начал водить маской над аккуратными строчками, давая возможность и Фердинанду прочесть письмо. Почерк у Анны Стивенсон был крупным и элегантным – даже пожалуй, надменным, если так можно сказать о почерке. Потные пальцы Нормана дрожали, он судорожно сжал кулак, пытаясь не выпустить из руки Фердинанда. Он слегка шевелил рукой, и казалось, что Ферд кривится и усмехается, читая письмо.
