Дорогая Рози.
Я просто хотела отправить тебе письмо на твой новый адрес (я знаю, как это важно – первые письма!) и еще раз сказать, как я рада, что ты оказалась у нас, в «Дочерях и сестрах», и что мы сумели тебе помочь. Мне также хотелось сказать, что меня очень радует, что ты нашла хорошую работу. Я думаю, все у тебя будет хорошо, и ты не задержишься долго на Трентон-стрит.
Каждая женщина, которая приходит в «Дочери и сестры», вносит что-то свое в жизнь всех остальных: и тем, кто был с ней рядом в самые тяжелые времена, и тем, кто пришел сюда уже после того, как она ушла, – всем остается частица ее силы, опыта и надежды. Я надеюсь, что ты будешь часто нас навещать, Рози. И не только потому, что тебе еще требуется поддержка и помощь и ты еще неразобрапась со своими чувствами (главным образом с яростью, смею предположить); но еще и потому, что твой долг – передавать другим то, чему ты уже научилась. Вероятно, мне нет нужды напоминать тебе эти прописные истины, но…
Анна даже не обратила внимания на зеленый «темпо», припаркованный у тротуара в полуквартале от «Дочерей и сестер». Она была полностью погружена в свои мысли – тайные фантазии, о которых она не рассказывала никому, даже своему психоаналитику. Это были фантазии, которые всегда помогали ей справляться с трудностями и которые она приберегала специально для таких черных дней, как сегодня. В этих безумных мечтах она представляла себя на обложке журнала «Time». Только это был не фотоснимок, а написанный маслом портрет. На портрете Анна была одета в темно-синее свободное платье без пояса (синий – это ее самый любимый цвет, который ей очень идет; а свободное платье скрывает легкую полноту ее некогда идеальной, но расплывшейся за последние года талии). Она сидела спиной к зрителю, оглядываясь через левое плечо, так что ее лицо было видно в полупрофиль – в самом выгодном ракурсе, – а пушистые светлые волосы ниспадали на правое плечо красивым каскадом. И в целом все это смотрелось весьма
А под портретом – простая и скромная подпись: АМЕРИКАНСКАЯ ЖЕНЩИНА.
Она свернула на подъездную дорожку, неохотно расставаясь с любимой мечтой (она дошла как раз до того места, где автор сопровождающей статьи писал: «И вот что приятно – хотя Анна Стивенсон помогла начать новую жизнь почти полутора тысячам женщин с трудной судьбой, эта необыкновенная женщина остается на удивление скромной…»). Она заглушила мотор своего «инфинити» и пару минут посидела в машине с закрытыми глазами, аккуратно массируя веки.
При жизни ее бывший муж Питер Словик – которого в период их развода она называла не иначе как Петром Великим или Психанутым марксистом Распутиным, – был порядочным трепачом, и на панихиде у Анны возникло стойкое ощущение, что все его друзья-товарищи решили почтить его память в том же ключе. Они говорили и говорили, и каждый последующий «букет воспоминаний» (она бы с удовольствием перестреляла всех тех политкорректных ребят, которые целыми днями сидели на задницах и придумывали эти цветистые фразочки) казался длиннее предыдущего, а к четырем часам дня, когда они все-таки отговорились и решили приняться за еду и вино – все это было домашнего приготовления и оказалось редкостной гадостью, впрочем, если бы провизию для этого сборища выбирал сам Питер, он закупил бы то же самое, – Анна уже не сомневалась, что узор пластикового кресла, на котором она сидела, четко отпечатался у нее на заднице. Однако ей даже в голову не приходило смыться оттуда пораньше – например, потихонечку улизнуть после первого сандвича и символического глотка вина. Люди смотрят, люди следят, люди всегда замечают, кто как себя ведет. Все-таки Анна Стивенсон – не последний человек в общественной и политической жизни этого городка, и среди собравшихся на панихиду было несколько персонажей, с которыми ей было необходимо поговорить по окончании официальной церемонии. Другие люди должны были
