«Тизард попробует выкачать из вас все относящееся к нашим работам,— предупреждал Черуэлл Така.— Вы ему говорите, что нашей генеральной линией является урановая бомба. А это как раз и предполагает Тизард». Курьез заключался в том, рассказывал потом Так, что Тизард на заседании, ухватив его за пуговицу, именно об этом и спросил. «Я шепотом сообщил ему потрясающий секрет,— вспоминает Так,— и Тизард, как и предполагалось, фыркнул и сказал: «Ха! Это как раз то, что я и ожидал. Она никогда не будет использована в войне, если вообще сработает».
И все же, несмотря на скептицизм многих ученых, в конце лета 1940 г. коллективы «Мауд Комитти» начали исследования, завершением которых должно было явиться кошмарное зрелище взрыва бомбы. Тогда же остроумно решили проблему, каким образом не допустить отдельных членов комитета к обсуждению вопросов политики, с которыми иногда приходилось сталкиваться. «Мауд Комитти» разделили на технический и политический комитеты; число членов последнего было ограничено, и перед ним можно было ставить вопросы высокой правительственной политики, а если появится необходимость, то и обсуждать предстоящие военные операции. Такое решение представляет собой хороший образец британского искусства компромисса, а его выполнение — столь же хороший пример британской тактичности. Большинство ученых иностранного происхождения, отстранявшихся таким образом от участия в обсуждении политических и стратегических вопросов, понимало, что это было наилучшим решением.
В дни яростной битвы за Британию, которая со все возрастающей жестокостью развертывалась над юго-восточными графствами, коллективами «Мауд Комитти» в Ливерпуле, Бирмингаме и Оксфорде был достигнут определенный прогресс.
Прежде чем говорить об этом прогрессе, надо рассмотреть одну совершенно исключительную по своему характеру проблему — проблему создания службы безопасности, обеспечивавшей строгую секретность всего предприятия в целом.
Эта задача отличалась не только своим значением, но и особым характером от всего того, с чем властям приходилось иметь дело до сих пор. Важность ее заключалась в том. что от сохранения в тайне проекта мог зависеть весь исход войны. Противник в состоянии был узнать детали новой бомбардировочной техники, радаров, характеристики новых металлов для танковой брони или новых взрывчатых веществ, которыми начинялись снаряды, и все же он мог проиграть войну. Но если бы он сумел получить данные, которые помогли бы ему первому создать атомную бомбу, то исход войны был бы сомнителен.
Теперь это может показаться преувеличением и переоценкой единственного вида оружия, которое к тому же в наши дни превзойдено еще более эффективными средствами разрушения. Но в 1940 г. уже подсчитали, что взрыв атомной бомбы по своим разрушительным последствиям будет эквивалентен взрыву многих тысяч тонн условного взрывчатого вещества (Роттердам был стерт с лица земли всего 94 тоннами взрывчатки). Таким образом, меры по обеспечению строгой секретности имели первостепенную важность. Многим ученым, участвовавшим в проекте по созданию атомной бомбы, как мы уже видели, из-за их национальности был запрещен доступ к разработке такого вида военной техники, как радар. Одни были иностранцами или даже иностранцами из вражеского лагеря. Другие только недавно натурализовались и до получения британских паспортов подвергались тщательнейшей проверке. Но проверка обеспечивала лишь частичную уверенность в сохранности тайны военных изысканий. Теперь эти люди работают так добросовестно, что трудно представить себе, каким образом можно было применять к ним выражение «иностранец из вражеского лагеря». Все же какой бы искренней ни была в 1940 г. их лояльность, необходимость в предосторожностях, как они сами убедились, существовала. К методам генерала Франко, известным пол названием пятой колонны, Гитлер добавил прием насаждения своей агентуры среди беглецов из Третьего рейха, именно среди тех мужчин и женщин, в отношении которых можно было рассчитывать — иногда оправданно,— что им будут доверять в тех странах, куда они бежали.
В самом понятии «ученый» была заложена еще одна причина если не для недоверия, то по крайней мере для тревоги. Не то, чтобы ученых подозревали в нелояльности. Беспокойство порождалось складом ума ученого. Не заявил ли Резерфорд, что «наука интернациональна и должна оставаться таковой»? Не сражался ли он настойчиво с правительством, после того как один из его сотрудников, Петр Капица, возвратился в коммунистическую Россию в 1934 г.? Разве не он настоял на обеспечении России ценным оборудованием, с которым Капица работал в Кембридже, и разве не он дал указание Кокрофту переправить это оборудование в полной сохранности? Никто, конечно, не думал, что ученым во время войны надо доверять меньше, чем простым людям, но считались с тем, что их рефлективные действия если не интернациональны, то по меньшей мере не национальны,— они привыкли обсуждать свои проблемы на языке законов природы.
