Делать в Понивилле по вечерам было абсолютно нечего. Конечно, можно было оттянуться с друзьями в боулинг, погулять по маленькому городскому парку, где специально подкармливаемые сладкой водой и гнилушками светлячки рассаживались на деревьях, превращая его в мерцающий волшебным светом лабиринт, или пройтись по знакомым. Новости и газеты доходили сюда с запозданием, и любой пони, выбиравшийся из городка, по возвращении сразу же становился едва ли не героем дня. На несколько вечеров он превращался в самую приглашаемую персону, переходя от одной собравшейся компании к другой, делясь сплетнями, новостями и впечатлениями. Лишь в такие, тихие вечера я немного отмякала, и внутри меня вновь просыпалось то странное, разделенное пополам существо, впервые попавшее в этот мир, и замерев, я могла часами рассматривать окружающую меня обстановку, заново оценивая все, что меня окружало – глухую тишину, не нарушаемую некогда вездесущим грохотом шин проносящихся автомобилей, негромкое пение сверчков, цвирикающих[110] в кустах и на соломенной крыше нашего дома, негромкий стук часов и щелканье Бабулиных спиц. Даже сам воздух, казалось, чем-то отличался от того, к которому привыкло заключенное во мне древнее существо, а может, все дело было в обонянии пони, гораздо лучшем, чем у исчезнувших ныне повелителей Земли… Тишина. Лишь изредка донесется с улицы лай или мяуканье какого-нибудь домашнего любимца, настойчиво требующего хозяев впустить его в дом – и вновь смолкают все звуки, и стучат, стучат спицы в копытах старой кобылы, неодобрительно поглядывающей на колечки ароматного дымка, пускаемые в потолок покачивающимся в своем кресле Дедом, соперничая своим звуком с негромким цоканьем настенных часов. Так вот и проводили свои вечера пони Понивилля, за что этот городок и получил довольно нелестное прозвище «деревенская глушь».
Стол был уже накрыт. Взошедшее солнце вовсю заливало гостиную лучами света, отражавшихся на боках недорогой, но добротной глиняной посуды и яркими солнечными зайчиками прыгая с глубоких тарелок на пузатые бока чашек и бокалов, чтобы затем сконцентрироваться на большой, красивой супнице, негромко позвякивавшей крышкой с небольшого столика на колесах, двигающегося перед идущей с кухни Бабулей. Носить тяжелые вещи во рту, даже посредством ручек, было не очень то и удобно, поэтому во всех домах, даже у единорогов, издревле использующих для бытовых целей телекинез, существовали вот такие сервировочные столы, с помощью которых было так удобно перемещать множество всяческих предметов, не умещавшихся в копытах.
– «Вооот, нате-ка, пробуйте!» – приподнимая парующую крышку, гордо проговорила Бабуля, выставив большую супницу на стол. Мой выходной подходил к концу, и перед выходом на службу мне предстояло побыть примерной дочерью – кушать много и вовремя, долго не задерживаться у подруг и конечно, ни в коем случае не прикасаться к оружию и доспехам, бывшим в нашем доме своеобразным табу.