Рождение легиона полностью

Нарядный оркестр, одетый в одинаковые, ярко-алые мундиры, маршировал по парку, выдувая из инструментов какой-то бравурный марш. Сияющая медь труб и белоснежное полотно огромного барабана радовали глаз отдыхающих не меньше, чем последние листья на полунагих ветвях кленов, яркие костры которых почти угасли, сменив буйство цвета на грустную, осеннюю гамму увядания, состоящую из всех оттенков коричневого. Редкие листья, сохранившие свой цвет, привлекали внимание гуляющих, и нередко, задравшие головы пони натыкались друг на друга, полностью поглощенные разглядыванием этих редких сокровищ уходящей осени. Забавно, но несмотря на весь снобизм кантерлотской публики, эти столкновения не вызывали взаимного отторжения или ссор – может, потому что наши потомки, как я привыкла называть про себя этих разноцветных лошадок, крепче стояли на четырех ногах, а может, еще по какой причине, но поохав, пони раскланивались друг с другом, и расходились прочь, бродить по влажным, усыпанным листьями аллеям. Несмотря на приближающуюся зиму, солнце мягко светило сквозь обнажившиеся ветви, щекоча своими лучами непоседливых жеребят, буйными стайками носившихся по парку и бесстрашно нырявших в кучи листьев, заботливо сложенных под деревьями. Их не пугали ни сырость, ни осенняя прохлада, и лежа на скамейке, я с удовольствием любовалась визжащими от счастья непоседами, непроизвольно поглаживая задней ногой пригретый солнышком живот.

«Интересно, а каким будет мой жеребенок?» – размышляла я, подставляя длинное крыло под катившегося по земле малыша. Разогнавшись, малец запутался в собственных ногах и чебурахнулся, прокатившись по усеянной опавшими листьями дорожке, пока, наконец, не очутился на длинных маховых перьях моего крыла. Вскочив, мелкий непоседа счастливо взвизгнул и принялся карабкаться по нему вверх, помогая себе всеми четырьмя ногами и довольно слюнявым ртом, пока не был унесен прочь извиняющейся матерью – «Интересно, будет ли это «он» или «она», как ждут от меня все близкие и родные? Теперь, когда схлынуло каждодневное напряжение, перемежающееся с горячкой очередного боя, я каждый день чувствую твое сердечко, и кажется, кое-что поняла… Ведь это ты, малыш, устроил всю эту канитель с голодом и помешательством, о котором мне в красках рассказывал твой отец – ты и тот порошок, вкус которого я иногда ощущаю у себя на языке. Прости свою глупую мать, но тогда я просто не осознавала, насколько могут быть коварны эти «природные средства», а боль от ран была слишком велика. И что же растет внутри меня? Что это за странное желание всех искусать, а? Может, тебе так понравилась стряпня твоей матери, что ты решил потребовать добавки?».