– «Можно подумать, в этом есть что-то плохое!» – возмутилась я, выпустив изо рта соломинку большого молочного коктейля. Этот осенний вечер мы проводили на массивных диванах, в большом, готическом здании Кафе, где, по старой привычке, я устроила сеанс «психотерапии». Пламя свечей (старик Кроп не признавал всех этих зачарованных кристаллов, считая их новомодными глупостями) отражалось на гранях ребристых графинов, из которых в бокал Графита лилось чуть пенящееся, красное вино[206]. Помня о своей попытке употребить что-то, имеющее градус, я передернулась и целый вечер дегустировала различные молочные коктейли, поражаясь разнообразию их видов – «Ты это ты, и даже то, что ты пегас, ничего не меняет».
– «Эх, ты просто не понимаешь» – печально вздохнул пегас, с сожалением отставляя в сторону опустевший графин, который, по моему взмаху, официант быстро заменил таким же, полным до краев – «Кланы единорогов, Скраппи, это крайне закрытые образования, и войти туда чужому просто невозможно. Говорят, принцесса уже тысячу лет старается разварить этот суп, тщательно перемешивая в нем представителей всех трех видов, но самые старые рода, кланы и семьи пони все еще держатся за застарелые обычаи и традиции».
– «И это значит…».
– «Это значит то, что даже если бы я попытался встать во главе семьи, а впоследствии, и клана, оставшись единственным Дримом Кантерлота, остальные единороги не приняли бы меня в качестве лидера. Очень быстро, меня бы выдавили прочь, и мое место занял бы кто-то из другой ветви семьи – например, кто-нибудь из мейнхеттенских или филлидельфийских Дримов».
– «Не поверю в то, что даже с поддержкой Госпожи тебе этого бы не удалось» – буркнула я, задумчиво помешивая ледяную крошку, скопившуюся на дне моего бокала – «Но я тебя понимаю – ты не зря называл это место гадючником».
– «Когда я склонился перед Госпожой, вручая ей свою преданность и жизнь, в числе всего прочего, я принес ей контроль над домом моего отца» – буднично, без малейшей рисовки, просветил меня Графит – «В отличие от своей божественной сестры, она предпочитает действовать прямо, не скрывая своих деяний, и вполне способна заставить их скакать на задних ножках, всех вместе… Но нужно ли это мне?».
– «Я верю в тебя, мой милый. Если тебе не нужна эта подковерная возня – то тогда, наверное, нет и смысла в нее влезать? Я уже говорила и тебе, и тому рыжему уроду, что мне все равно, беден ты или богат, есть у тебя крылья или нет – ты все равно всегда будешь мне дорог. Ты всегда будешь моим единственным на свете».
– «И ты всегда будешь… Нет-нет, с меня довольно» – расчувствовавшись, пробормотал Графит, перебираясь ко мне на диван, по пути, едва не уронив официанта, спешившего к нам с седьмым графином и очень круглыми от всего происходящего глазами – «Я больше не хочу вина».
– «Значит, больше ему не наливать» – улыбнувшись, я помахала косившемуся на нас Кроп Шедоу. Облаченный в неизменно белую рубашку, серый земнопони спокойно кивнул, увидев мои скрещенные копыта, и отставил в сторону подготовленную для нас посудину с чем-то, напоминающим свернувшуюся кровь. Кажется, старик стал уделять больше внимания грифоньим винам, что следовало бы обмозговать – «Милый, а как, все-таки, тебе удавалось все это время сохранять черный цвет? Ведь это не просто крашеная шерсть – насколько я помню, дело касалось и кожи, даже в самых труднодоступных местах…».
– «Эликсиры, Скрапс. Ты даже не представляешь, чего можно добиться с помощью алхимии. Конечно, это очень дорого, и когда я должен был выходить из дома, меня обязывали принимать эликсир, меняющий мой цвет, дабы никто не догадался, что синий, зеленый, а иногда и фиолетовый пегас, вылетающий из богатого дома, не сын истопника, а бывший наследник, хоть и тащащий на себе мешок с углем и золой из каминов. Но Госпожа… Ее заклятья и декокты обладают огромной силой, любимая, и после присяги, перед отправкой в Обитель Кошмаров, я принял этот черный цвет. Признаюсь, сначала это была насмешка над моей семьей, но потом… Потом я понял, что мне нравится этот цвет. Редкий. Необычный. Пугающий».
– «Да ты у меня просто поэт!» – улыбнулась я, проводя копытом по мокрой от пота, рыжей гриве любимого, пристроившегося у меня на плече – «А твоя popometka…».
– «Что, прости?».
– «Твоя метка, говорю – она откуда?».
