На земле все было не столь радужно. Серо-красные фигурки отступали, сжимаясь в каре возле трепещущего на ветру алого штандарта, теснимые со всех сторон гвардейцами, словно золотистые волны, накатывающимися на мрачный, серый утес. Где-то на краю поля, под охраной таких же бело-золотых пони, метались мрачно понурившиеся фигурки легионеров Четвертой, выставленные прочь новыми хозяевами замерзшего поля, а где-то вдали, закрывая стены столицы, уже поднималось облако поднятого с земли снега, подбрасываемого в воздух сотнями копыт, спешащих к нам на помощь.
Поднимаясь все выше и выше, вскоре, я оторвалась как от своего эскорта, бросившегося ко мне при виде улетавшего куда-то командира, так и от ринувшихся мне наперерез гвардейцев. Не пытаясь соревноваться с ними в скорости, я, однако, легко уходила от преследования, практически вертикально поднимаясь над землей хлопками широко раскрывавшихся крыльев. Распялившие пальцы громадных маховых перьев, они свистели и хлопали, с каждым ударом отправляя мою тушку все выше и выше, пока, наконец, в какой-то момент, я не остановилась, сгруппировалась… И начала свой стремительный разгон.
Что ж, это было действительно страшно. Романтики неба, возможно и видели в стремительном падении что-то возвышенное, освобождающее их от оков земного бытия. Пегасы, возможно, воспевали в душе лишь ощущение скорости, когда бьющий в мордочку ветер больно стегает по глазам, стараясь вдавить их поглубже в череп, выворачивая веки, а уши – оторвать и унести куда-то прочь. Я ощущала лишь бездну, раскинувшуюся где-то подо мной. Ждущую. Притаившуюся до поры. Наполовину сложенные крылья, а затем и все тело, принялись сотрясаться, когда в бешеный свист ветра вплелась новая, басовитая нота. Уже знакомый жар хлестнул по моей спине, бросая меня вперед, словно хороший пинок, и летевшие мне навстречу пегасы, как чужие, так и свои, остановившись, вдруг порскнули в разные стороны, освобождая мне путь.
С высоты, я видела, как золотая волна все-таки сдвинула с места серо-красный валун, медленно тесня его к краю импровизированного плаца, прочь от опустевшего палаточного лагеря, над которым поднимались дымы забытых жаровен и костров. Грохот за спиной превращался в настоящий рев, и, решившись, я широко распахнула крылья, бросаясь вперед, проходя над линией золотисто-белого прилива.
Что ж, на этот раз, мне удалось увидеть всю картину целиком, а не в виде коротких обрывков, которые успевала ухватить моя кувыркающаяся в падении тушка. И наверное, именно тогда я зареклась когда-либо использовать свою способность против пони, как бы те ни были не правы.
Всплеснув крыльями, я, наконец, сбросила с себя тяжкий груз огня и ветра, и мощно загребая воздух освободившимися от груза непонятной магии порхалками, описала широкий полукруг, едва не закрутившись на месте. Да уж, далеко мне было до обычных пегасов, даже после самой жестокой болтанки в воздухе, способных не наблевать на бьющихся под ними пони, но даже извергнув из себя содержимое желудка, взбаламученное столь резким поворотом, во время которого мой живот напоминал мне проглоченный каменный шар, старавшийся вырваться из меня на волю, я лишь взъярилась еще сильнее, и с мстительной радостью вслушивалась в грохочущие хлопки, сливавшиеся в оглушительный треск, словно кто-то огромный и страшный, рвал в зимнем небе большую, накрахмаленную простыню.
Затем, пришел грохот - это белесый след, который оставило за собой мое пылавшее от злобы тельце, внезапно вспух, наливаясь жгутами из пара и огня, разрывавшими его изнутри, и наконец - лопнул, с оглушительным грохотом швыряя на снег пегасов, единорогов и земнопони.
