Давно умерла бедная Лиза, и сам сочинитель повести давно стал творцом «Истории Государства Российского», а в пансионе все еще спорили о том, какие слезы слаще: романтические струи, что изливал в поэзии Жуковский, или сентиментальные потоки, которые в прозе пролил над бедной Лизой Карамзин? О Жуковском спорили преимущественно, когда забирались на Парнас. Когда же спускались на отечественную землю, тогда вспоминали о Карамзине и до дыр читали его «Историю Государства Российского», похожую на самую романтическую повесть.
Словом, давным-давно уже умерла бедная Лиза для российской словесности, но все еще слагали ей чувствительные стихи поэты, и еще упорнее воздыхали о ней авторы наичувствительных романсов.
Все тот же отменный тенорист Николай Маркович постоянно заносил их в пансион. Медведь пел «на голос восхитительно нежный»:
Михаил Глинка, слушая это, обмолвился стихом, заимствованным, должно быть, по землячеству у Александра Римского-Корсака:
– Строки, Мимоза! – ревнуя о славе своей, тотчас поправил его поэт. – Строки гладки!
– А я говорю именно о звуках! – повторил Глинка.
– Спой сам лучше, коли умеешь! – вдруг обиделся Медведь.
Но в том-то и дело, что преуспевающий воспитанник второго класса Михаил Глинка попрежнему никогда не пел ни песен, ни романсов, ни арий. И никогда не сочинял стихов. Только все пристальнее вслушивался он в музыку и в поэзию да усердно сидел в рисовальном классе над Дианами и Аполлонами.
– «Извольте копировать штрих в штрих!» – ловко подражает ученик наставнику, и упрямая складка ложится у него на лбу. – И все равно не буду!..
А тут еще озадачил Глинку первый концертист Большого театра господин Бем. После рождественских каникул Глинка не бывал на уроках, а когда явился, господин Бем не произнес ни одного из своих обычных приветствий.
– – Здоровы ли вы, господин Бем?
– Но можно ли быть теперь здоровым? – в растерянности отвечал первый концертист. – О, ma pauvre Françe, ma pauvre Françe![33]
В руках у господина Бема была все та же дипломатическая газета «Журналь де Сан-Петерсбург», и старик горестно указывал на сообщения из Парижа.
– Ах да, Лувель! – догадался Глинка. – Есть что-нибудь новое, господин Бем?
Вместо ответа учитель в ужасе поднял руки:
– Mon dieu! Каких новостей вы еще хотите?!
Но новостей и в самом деле не было. С того дня, как петербургские газеты сообщили, что седельник Лувель кинжалом поразил в Париже племянника французского короля, говорилось только о том, что седельник не проявлял на допросах ни малейшего раскаяния.
Господин Бем подошел к печке, чтобы отогреть дрожащие руки: давно ли так пышно цвели во Франции лилии Бурбонов?
– Но, – сказал господин Бем, отогревшись, – все это не имеет никакого отношения к музыке… Commençons, monsier![34]
Ученик вынул скрипку из футляра и, натирая смычок, подумал: «А что если бы рассказать господину Бему о происшествиях в Петербурге?»
В то самое время, как пришли первые известия о Лувеле, Лев Пушкин таинственно сообщил однокашникам:
– Саша добыл портрет Лувеля, показывал его в театре с собственноручной подписью: «Урок царям». – Левушка вскидывал голову и мечтательно заключал: – Вот, поди, перепугались, плешивые!..
Задумавшись, Глинка все еще натирал смычок.
– Mais commençons donc![35] – торопил учитель.
Урок начался. Но, видимо, так и не мог вернуться к музыке господин Бем. На сей раз он ничего не обещал ученику, даже второй скрипки в оркестре.
Глинка разучивал на своем тишнеровском рояле концерт Вивальди; играя, он вдруг повстречал няньку Авдотью и отправился с ней на Десну, в дальние луга, в песенное царство. Это бывает теперь нечасто, и вовсе не потому, что далеки новоспасские луга или сам он позабыл пути-дороги к песням.
Песня уже нашла мост и живет в Петербурге с музыкой плечом к плечу, а Мишель все стоит, одинокий, на берегу и ничего обнять мыслью не может. Иная песня, в город перебравшись, сама в театре побывала и хвалится обновой – веницейским ожерельем: на вид и парадно и звонко, а к лицу иль нет тот наряд, о том модница не думает. А другая скинула набивной полушалок, разоделась в парижский бархат и опять из города к Калинкину мосту поспешает:
А есть и такие песни: на городские маскарады они неохочи, с менуэтами по соседству живут, но на поклон к ним не ходят. Ни на бархаты, ни на звонкий стеклярус не зарятся. Те песни – что птица-соловей: своим добром живут, своим умом новые ходы ладят.
…На рояле все еще стояли ноты концерта Вивальди, но фортепианист сидел, не прикасаясь к клавишам, углубясь в неразрешенный вопрос: «А долго ли тебя, Ладо, ждать? Кто тебя первый встретит?..»
И, как водится, первый забежал в мезонин Николай Мельгунов. Он взглянул на ноты, стоявшие на подставке:
