Пели на Смоленщине о Двенадцатом годе разные песни: песни-были, песни суровые, пели и шуточные. Почему не пошутить? Делу – время, потехе – час. Дела своим чередом идут. Много ли лет прошло с тех пор, как побывал на Руси враг? Мало прошло лет. А много ли сделано? Ой, много!
Восстали из пепелищ деревни, на иной кровле уже и петух-вертун машет резным крылом.
Во все стороны залегли новые пашни. Кто жив – пашет, кто подрос – пашет. А кто из походов не вернулся, того в первой борозде навечно поминают: «Был бы и ты пахарь добрый!..»
Россияне выстояли. Цветет русская земля, и летит по всему миру русская песня-быль:
В песню глянь – все увидишь. Новоспасский барчук в песни глянул – и совсем засмотрелся. И опять нипочем не созвать его с луга: не то в узорчатом терему гостит, не то Жар-птицу в руках держит.
В то лето ожидали, что петербургский дядюшка Иван Андреевич непременно будет на побывку в Шмаково, но лето шло, а Иван Андреевич не являлся.
Пробовал Мишель осведомиться о Петербурге у батюшки, но с батюшкой до музыки
– Дипломаты, Мишель, – наставляет Иван Николаевич, – великая сила! Ныне всей Европой движут.
Вот и жди от батюшки музыки, как раз дождешься!
– А слоновый двор в Петербурге есть?
– Какой слоновый двор?
– На котором слоны живут…
– Слоны?! А к чему бы тебе, мой друг, слоны? – Иван Николаевич куда более склонен вернуться к Коллегии иностранных дел. – Слонового двора, полагаю, нынче нет, то в старину было. А станешь, Мишель, дипломатом, на конгрессы поедешь! К чему же тебе слоны? Слоны – пустое. Охочий человек из мухи слона смастерит, а много ль в тех слонах проку?
В том Мишель с батюшкой не спорит. И слоны понадобились ему единственно для того, чтобы отъехать подальше от европейских конгрессов. Но как же все-таки пробиться поближе к музыке? Спроси у батюшки про музыку прямиком, он только рукой махнет: нашел, мол, для рассуждения предмет! Стало быть, снова нужно трогаться в дальний объезд.
– А хороши ли, батюшка, в Петербурге театры?
– Театры, друг мой, точно, примечательны! На представления собираются, скажу тебе, сотни, а пожалуй, и тысячи людей. Можешь ты этакое многолюдство обнять? Ввечеру катят к театру кареты, сани, возки; форейторы кричат, кучера…
– И поют?
– Кто поет? – удивляется Иван Николаевич. Ему невдомек, что, не дождавшись театрального съезда, Мишель давно перебрался с площади в самый театр. – Да кто же поет? – переспрашивает Иван Николаевич.
– Когда представление начинается, ведь тогда непременно поют?
– А!.. Это тоже разно бывает. Когда трагедия объявлена, тогда ее стихами сказывают, а вот если опера, тогда изъясняют мысли и стихами и прозой. А когда положено, тогда, точно, арии поют и музыка играет…
Добрались-таки до музыки.
– Любопытно, батюшка, какие же в Петербурге оперы играют?
– Ну кто ж их упомнит? Представляют и Орфея, и Февея, и Сбитеньщика, опять же Андромеду совокупно с Персеем, и Мельника-колдуна… Кто их всех в памяти удержит? Я, мой друг, тогда в театр езжал, когда тебя и на свете не было, вот какая давность… А впрочем, – припоминает Иван Николаевич, – есть преславная опера «Русалка-Леста». Ее и доныне на театре играют…
Батюшка, против обыкновения, никуда не торопится. Побывав с утра в оранжереях, он находится в отменно добром расположении духа: французская слива хоть и запаздывает, зато обещает щедрые дары. И «Русалка-Леста», выплыв из небытия, увлекает воображение Ивана Николаевича.
– Положительно утверждать можно, что нет в столицах такого просвещенного человека, который не удостоил бы Лесту многократным посещением. А приезжие семейства с бою добывают ложи на знатную «Русалку»… Вообрази ты себе, друг мой, театр. А на театре показан днепровский берег и в отдалении – вообрази! – ходит натуральная речная волна…
Из батюшкиного рассказа явствует, что из той волны на днепровский берег то и дело выходят русалки. Потанцуют, споют – и обратно в Днепр.
– А тут ударяют гром и молния, – повествует батюшка, – на театре свищет ветер, Днепр ревет, и русалки спасаются от напасти на берег.
