— Разумеется, не здесь. — Ананья выглянул за дверь, тихонько ее приоткрыв, а потом присел обок с Лжезолотинкой на кровать.
Кончиками пальцев государыня брезгливо вытянула из-под его кафтана краешек своего голубого, как небеса, платья.
— Разумеется, не здесь, — повторил обладатель заношенного, потертого на отворотах и швах кафтана. — Охотничий замок Екшень, — сказал он исчезающим шепотом в самое ухо. — Начиная с пятнадцатого травеня ты должна ждать его там каждый день. Придумай, что хочешь. И никакой охраны. Самая необходимая челядь: сенные девушки, кучер и два гайдука. Избавься от Юлия, если увяжется.
Добрая весть об отце государыни Золотинки, которого она обрела, наконец, в мало кому знакомой до того харчевне «Красавица долины», распространилась среди ближних людей и сделалась достоянием молвы прежде, чем Зимка рассталась с Ананьей. Разговоры эти сильно повредили Поплеве, повторная попытка которого обратить на себя внимание стражи увенчалась успехом.
— Всыпьте ему хорошенько! — велел сухопарый дворянин, из чистого милосердия не углубляясь в разбирательство диких утверждений блажного бородача.
Однако благодушие Поплевы тоже ведь имело пределы. Он вызывающе засопел. Мордатые стражники в кольчугах и пластинчатых полудоспехах уже пытались заламывать руки Поплеве, который предостерегающе фыркал и толкался, когда врезалась в толпу шумная ватага скоморохов со всеми их сопелками и погремушками. Они ужасно торопились и галдели, что великая государыня и государев тесть Поплева ждать не будут.
— Да вот он и сам! — вскричал Лепель, обнаружив недавнего своего попутчика в гуще стражников. — Мы привезли его с собой в обозе. На случай, если другого не будет.
— Так это ваш? — сказал старший дворянин с облегчением. Сердитые выкрики Поплевы все же поколебали его, он не решался дать знак к расправе.
И тут пагубная привычка к зубоскальству подвигла Лепеля на роковой шаг. Толкнуло пристрастие к шутовству, ставшему для него способом существования, ибо жить значило для него смеяться.
— Видите ли, полковник, — начал он, задержавшись для обстоятельного разговора, — в жизни всегда есть место невероятному. Я бы даже сказал: жизнь кажется нам обыденной именно потому, что мы привыкли к совершенной ее невероятности.
— Короче! — оборвал дворянин, мотнув головой так, словно у него болела шея.
— Короче, — легко согласился Лепель, — вы видите перед собой человека, — он ткнул в себя пальцем, — который оказал ныне царствующей государыне Золотинке величайшую услугу, которую только один человек может оказать другому. Я уберег ее от тупости обывателей, которые верят в чудо, обращая его тем самым в обыденность, но не верят в обыденность, лишая ее того чудесного, чем она в действительности наполнена. Этот человек, — стукнул он себя кулаком в грудь, — спас государыне жизнь, а теперь идет к ней под окно, чтобы заработать восемнадцать грошей игрой на волынке. Так почему же вот этот человек, — он кивнул на Поплеву, зажатого обалдело внимающими стражниками, — который взрастил и воспитал нашу великую государыню на радость слованскому народу, не может стоять сейчас дурак дураком в тисках вцепившихся в него мертвой хваткой умников? Прощайте, полковник, я все сказал.
Еще раз кивнув Поплеве, Лепель удалился, на ходу раздувая волынку.
— Та-ак! — протянул дворянин. И опять повел головой, отер рот и сказал своим: — Так, хлопцы! Снимите с него штаны, и чтобы жарко было!
— Что? — взревел Поплева. Но хлопцы, заслышавшие знакомую и понятную речь навалились враз, скрутили руки и повалили наземь. И стыд, и горе, какое-то нравственное ошеломление лишили его воли; лицо в дорожной грязи, всклокоченная пыльная борода, дикий взгляд — Поплева перестал понимать. Когда стянули с него штаны, чтобы к восторгу глумливой толпы обнажить ягодицы, он только моргал, силясь поднять голову, и водил глазами, не обнаруживая ни малейшего проблеска разума, как равнодушный к издевательствам деревенский дурачок.
Стражники, удаливши меч, приготовили укрепленные медными кольцами и пластинами кожаные ножны.
— Дай я, дай я! — горячился рослый и рукастый детина с необыкновенно маленькой для размашистых плеч головой. После недолгой борьбы с товарищами он овладел орудием.
— Только не очень, — пробормотал тут глядевший со стороны дворянин. Новые сомнения омрачили его и без того унылую душу. Не в силах избавиться от недобрых предчувствий, он опять начинал склоняться к полумерам, совершенно неуместным при любых обстоятельствах — сводилось ли дело к тому, чтобы слегка высечь отъявленного мошенника и самозванца или же чтобы смягчить наказание государеву тестю. — Не очень, — повторил он.
Да куда там не очень! При радостных ожиданиях густо толпившихся зевак? И-ах! — врезал детина. И вломил! И всыпал! С оттяжкой и со вскриком.
Поплева же изумленно вздрагивал. Развязанный, он поднялся, не замечая толпы, с бесстыдной обстоятельностью подтянул штаны и оделся. Окинув затем взглядом настороженные, глумливые рожи стражников, он сказал:
— Все могу простить, кроме палачества добровольного.
