В самом деле, Поплева не видел, что тут можно еще сделать. Кувшинноголовый однообразно ревел, покачиваясь. Порочный Мальчик, сидя на полу в томной позе, отирал на щеках куриный жир, он потупился, не в силах глядеть людям в глаза. Кирпичная Рожа, напротив, с кряхтением нагнулся подобрать ножны и обратил к народу миролюбивый зад.
А тощий малый в смуром кафтане, тот самый, что возбудил все эти кабацкие страсти и оказался на полу еще до появления Поплевы, — тощий малый силился встать на ноги с похвальным намерением оставить это нехорошее место. И устранить тем самым повод для новых недоразумений.
Поплева выволок доходягу к дверям, перевалил через порог и вместе с косоглазым вынес его из харчевни на воздух, в расступившуюся толпу ротозеев. Вдвоем повели они жертву кабацких страстей прочь, отбрехиваясь от расспросов.
Случайный товарищ Поплевы, косоглазый молодой человек, был прежний Поплевин провожатый, которого тот конечно признал бы, когда бы лучше разбирался в лазутчиках да зорче озирался, вступая в город. Теперь уж сама нужда заставляла Поплеву настороженно вертеть головой — да что толку!
Скоро они попали в гнилую щель между домами, но услужливый молодой человек знал выход и не затруднился его показать. Доходяга в смуром кафтане едва волочился, голову обронил на грудь и никакими признаками осмысленности своих спасителей не баловал. Наконец они остановились, безмолвно вопрошая друг друга: что дальше?
Сползающие по склонам оврага улочки превращались здесь в сплошные лестницы, которые петляли в нагромождениях беспорядочных пристроек под грубыми сланцевыми крышами. Негде было тут задержаться глазу, чтобы выделить хоть одно вполне законченное строение, которое не служило бы добавлением, приделом к другому еще более непостижимому сооружению, что и само лепилось в край и торец чего-то. Среди разбросанных без порядка кривых окошек нельзя было встретить и одного ладного, тем более двух похожих. А в довершение картины противоестественно вознесенная на крышу коза пощипывала чахлый кустик, произраставший прямо из бока пристроенной повыше халупы.
— Куда ж нам его девать, бедолагу? — пробормотал Поплева, немало ошеломленный разнообразием открывшихся перед ним видов.
— Ладно, ребята, я бы уж сам, — заговорил тут слабым голосом доходяга. Поплева нагнулся, пытаясь заглянуть в завешенное упавшими космами лицо.
— Да где ты живешь?
— Лады, ребята, лады! — упорствовал в нежелании понимать несчастный. — Сколько раз зарекался… Не пейте, ребята, не надо…
Молодой человек с глазами врозь начал высвобождаться от лежащей на его плече руки:
— Прощай, братец. Не моего ума дело, отчего эти наладились убивать этого, а этот тех покрывает.
— Да ты про что? — начал уж свирепеть Поплева, которому изрядно надоели недомолвки и экивоки.
— Этот-то, выходит, государев тесть Поплева, — остановился косоглазый, указывая на доходягу. — Кабатчик сказывал. Да что-то не сладилось. Вот люди окольничего Дивея и хотели его прибить.
И, покосив на прощанье глазами, лазутчик пигаликов легко, как это свойственно человеку с чистой совестью, поскакал вниз по ступенькам.
Недоверчивое изумление Поплевы обратилось теперь на Рукосилова лазутчика. Но и этот ускользал. Захрипел при осторожной попытке его встряхнуть — глаза закатились, на посиневших губах проступила пена.
— Да это Ананья! — воскликнул Поплева, повторно его встряхивая. Увы, голова лазутчика безучастно болталась.
После памятного столкновения в Колобжеге для Поплевы прошло всего три месяца — там, где весь остальной мир считал годами. Тот памятный день был для него словно вчера: Ананья… крошечный волшебничек Миха Лунь с роковым Асаконом…
Среди достоинств и умений приспешника Лжевидохина не последнее место занимало искусство обмирать до полной безжизненности. Бездарный волшебник, Ананья умел не много, но то, что умел, отработал уж добросовестно. Полуприкрытые глаза его глядели бессмысленно, зрачки расширились. Беспомощно оглядевшись, Поплева положил тело на каменную ступень и припал к груди — сердце не билось.
Прохожие переступали тощие ноги мертвеца, едва глянув. Лишь курившая у открытого окна женщина с опухшим лицом выказала некоторое любопытство. Недолгое, впрочем, — внимание ее отвлек далекий заунывный крик, который слышался где-то там, поверх крыш.
— Поплеву какого-то ищут, — молвила она, обернувшись в комнату. И с треском захлопнула обтянутое драной мешковиной оконце.
Ошалевший от смены впечатлений Поплева, казалось, не твердо помнил и собственное имя. Он глянул на распростертого Ананью. Ананья не выказывал жизни, но и мертвее как будто не становился — сколько можно было понять, потряхивая его для испытания, — оставался он все в том же межеумочном состоянии «хоть брось!». До этого, однако, дело еще не доходило. Поплева подхватил тело под мышки, вскинул на спину и трусцой побежал по лестнице, заторопившись за перекатами барабана.
