— Да, государь, я виноват! — объявил он не без торжественности. — Грешен я в том, государь, что безмерная моя любовь и обожание к великой государыне Золотинке переходят установленные и предписанные придворным обиходом пределы. В сердце своем… пылая возвышенной страстью… я не находил в себе сил ни вырвать из груди сердце, ни выколоть себе глаза.
Сказал и коротеньким вопросительным взглядом позволил себе обратиться к Золотинке за одобрением. Она глядела так, будто не признавала между собой и Дивеем ничего общего. Зато, задохнувшись слабым стоном, обомлела Лизавета, безвольно привалилась к Юлию, который вынужден был ее поддерживать.
Дверь библиотеки опять приоткрылась…
— Государь! — объявил долговязый чин испуганным голосом. — Тот человек, что был мертв, ожил и теперь отрицает, что он Поплева.
— Как это ожил? — вскрикнула Лжезолотинка. И быстро поправилась: — Разве он утверждал прежде, что Поплева?
— Никак нет! — вытянулся чин.
— Понятно! — воскликнула Лжезолотинка с прорвавшейся злобой. — Гоните обоих в шею! Негодяй, которого притащили из харчевни — Ананья. Тот самый, из Рукосиловой дворни. Он представил себя Поплевой. Услышал, что я разыскиваю названого отца, и выдал себя за Поплеву. Не знаю, на что рассчитывал.
— Простите, государыня, самое время кое-что объяснить, — с непринужденностью старательно владеющего собой человека вмешался Дивей. — Когда вы в гневе покинули харчевню «Красавица долины», и я уяснил, что случилось, то взял на себя смелость… короче, я велел своим людям хорошенько проучить наглеца. Как видно, они перестарались.
Лжезолотинка выслушала окольничего с настороженно неподвижным лицом и тотчас же обернулась к придворному чину:
— Гоните в шею! — повторила она.
В голос уже рыдала Лизавета. Припав на грудь государя, девушка мочила слезами белую рубашку в разрезе полукафтана, то и дело задевала щеку Юлия объемистым жестким тюрбаном. Но ничего из происходящего вокруг он не упускал:
— Подождите! Я хочу видеть этих людей.
— Это что? Назло мне? — воскликнула Лжезолотинка после заминки, которая понадобилась ей, чтобы решиться на ссору. — Это, в конце концов, утомительно! — Гоните бездельников в шею! — повторила она, точно зная, что Юлий не стерпит.
— Приведите! — возразил он, страдальчески поморщившись.
— Если этот мерзавец переступит порог, я уйду! — топнула ногой Лжезолотинка.
Ответом ей были рыдания. Лизавета вздрагивала, давилась слезами, а Юлий попеременно ее оглаживал и потаскивал — так яростно и порывисто, что эти знаки расположения заставили наконец задуматься размякшую в слезах девушку: во всхлипах ее появилось нечто вроде недоумения.
Лжезолотинка, описав лихорадочный круг, опустилась на кожаный топчан, где раскинула подол серого с широкими золотыми прошвами платья. Рука ее подобралась вверх, зацепила случившийся на пути к горлу изумруд, и государыня уставилась на дверь в сдержанном возбуждении.
Ананья и в самом деле ожил. Его ввели кольчужники из караула, которых сопровождал все тот же придворный чин. Истерзанный и мятый, с мутным взором, оживший мертвец, кажется, с трудом разбирал представших ему персон. Раз приметивши Зимку, он больше в ту сторону и не глянул.
— Государь! — проговорил он, остановившись окончательно на Юлии. — Верно, вы меня помните. Мы встречались с вами — в охотничьем замке Екшене. При других обстоятельствах, конечно.
— Отлично помню! — возразил Юлий, отстраняя от себя девушку. — Я хотел бы поговорить с вами наедине.
Не чуя под собой ног, поднялась Зимка. Она поняла, что у нее есть несколько мгновений, чтобы решиться на поступок, потому что словами, никакими словами и ссорами ничего уже не поправишь. Невозможно было предугадать, что скажет этот готовый на все сморчок наедине с Юлием. Скорее всего, он скажет все.
— Хорошо, я уйду! — воскликнула Зимка с пафосом. — Раз так — я уйду! Оставляю на твое попечение эту… — недвусмысленный взгляд отметил потерянно вздыхающую Лизавету с заплаканными глазами. — Уверена, ты сумеешь ее утешить. А я сейчас же уеду! Куда угодно, только подальше! В Екшень, вот куда! — она не удержалась бросить взгляд на Ананью, но тот не выдал себя, по бескровному грязному лицу его нельзя было угадать, понял ли он значение этих роковых слов.
— Екшень — далекий медвежий угол, — возразил Юлий с замечательным спокойствием. — Не взять ли тебе Дивея в охрану?
— Да! Дивей! — вспыхнула Лжезолотинка. — Мы уезжаем сейчас же! Идите за мной!
Дивей кусал губы. Мгновение, другое… и третье он колебался, отчетливо понимая, в какую дурную передрягу попал. Потом поклонился государю, расшаркавшись по полному образцу, и твердой стопою последовал за яростно шуршащей шелками Золотинкой — откинув увенчанную костром волос голову, она шагала вереницею поспешно распахивающихся перед ней дверей.
Зловещее молчание воцарилось в заставленном книгами покое. Долговязый чин с кем-то еще из желто-зеленых догадался, наконец, увести Лизавету.
