Зимка обернулась и обнаружила на пороге комнаты Дивея. В грязных и мокрых туфлях, в червленых полудоспехах с выпущенными наружу мятыми кружевами, увенчанный высокой черной шапкой с пером, юноша устало привалился к косяку и не пошевелился, когда государыня обратила на него взор. Она поманила его и тотчас приложила палец к губам, указывая на особенную, доверительную природу разговора.
— Пошлите надежного человека, — сказала она шепотом, — назад по дороге. Не поднимая шума, тихонько. Пусть скачет и, как встретит отряд, остановит. Нужно собрать всех вместе, коней спрятать в лесу и тайно провести людей в усадьбу. Чтоб ни одна живая душа не знала. Тут нужна ловкость, понимаете, Дивей? — он слушал с недоверчивым удивлением. — Людей нужно попрятать по задним комнатам. И следите за местными.
— Но от кого прятаться? — усмехнулся Дивей.
Следовало ли посвятить Дивея в замысел? Зимка боялась связать себя далеко идущими объяснениями и не ответила.
А полковник сдержал любопытство, справедливо полагая, что тайна продержится не долго. Хмурое лицо его несколько прояснилось: в нелепом и сумасбродном путешествии начал проступать занятный зачин, и… и скучно не будет. Немедленно принял он самый озабоченный, строгий вид и, потешаясь в душе, как мальчишка, отправился строить козни.
Торчила же, притворно опираясь на клюку, обошла усадьбу, послушала никчемные разговоры вершников и гайдуков — те и сами ничего не знали. Подивилась скудной поклаже и прочим свидетельствам спешки. Постояла над сенной девушкой: ей стало в дороге плохо и теперь в роскошном, но холодном платье она лежала на каменной скамье, всеми брошенная. Торчила отправилась восвояси.
Чем дальше удалялась она от усадьбы, тем живее шагала. За оградой и вовсе бросила палку, а потом углубилась в заросший, не прореженный лес, где начала оглядываться среди бурелома.
«Где же эта дрянь?!» — недоумевала Торчила вслух. Снова она двинулась кругом крошечной, шагов на двадцать, полянки и с омерзением вздрогнула, запнувшись о толстую заплесневелую корягу, которую как раз и искала. Не совсем вроде бы и валежина, но и не замшелая кочка — нечто узловатое, и округлое, и корявое одновременно. Торчила пнула это ногой и молвила заветное слово:
— Рукосил!
Коряга дернулась, пробуждаясь, — так оживает оцепенелая змея — захрустела своими слежавшимися сучьями и поднялась во весь рост, оказавшись рослым мохнатым едулопом. Это был прекрасный образчик породы в два аршина пять вершков ростом, с низким и крепким черепом. Покатый затылок и короткая шея едулопа заросли клочковатой гривой. Толстые плечи, протертые до зеленой кожи, лоснились. Последняя подробность имела объяснение в частом употреблении едулопа в качестве верховой лошади. Выломав веточку калины, Торчила отважно задрала юбку и велела лошади присесть, чтобы взобраться на закорки.
— Но! — вскрикнула она, хлестнув едулопа на морде. — Полным махом! К Рукосилу!
Никакие иные указания не требовались — едулоп чуял хозяина через леса, бездорожья и сразу взял направление. Так что дородная, пышущая здоровьем, но не всегда поворотливая Торчила поневоле должна была выказать качества отважной наездницы.
Скоро ведьма перестала понимать, где они очутились. Она совсем не знала окрестные леса и пустоши, болотистые луговины и мрачные, едва заросшие гари. Тут уж ничего не оставалось, как довериться мерзавцу. И все же она встревожилась, когда тот вывернул на дорогу — отчетливую, натоптанную тропу, со следами тележных колес и копыт.
Хозяин строго-настрого заказывал держаться подальше от жилья и дорог. Встревоженная совесть подсказывала Торчиле, что, утешаясь ходкой ездой по мягкому песчаному ложу, она роскошествует за счет хозяевой безопасности. Прошла немалая доля часа, когда измученная сомнениями Торчила увидела в открывшемся за кустами редколесье людей.
То были мальчик и девочка. Ни лукошка, ни чего другого в руках, что могло бы объяснить появление детей в лесу, у них не было. Словно они нарочно стояли, дожидаясь ведьму верхом на едулопе, чтобы умереть на месте от ужаса.
— Постойте вы у меня! — взвизгнула Торчила, ничего еще толком не сообразив, но дети очнулись — обратились в бегство. Не врассыпную, как следовало, а вместе — понеслись, не разбирая дороги. Торчила рванула едулопа за гриву, выворачивая наперерез, но нагруженная многопудовой ношей верховая тварь бежала медленнее ребят. Они исчезли, будто растворились в зелени.
— Пропадите вы пропадом! — выругалась Торчила.
Однако что-то испуганное, и жалкое, и гадкое, саднило в душе, повторяя толчки боли в исстеганных ветками плечах и щеке. Она знала, что Рукосил не похвалит. Если узнает. Едулоп, тот, конечно же, ничего не скажет без особых расспросов. Да и что он сможет объяснить на своем лающей языке из двух сотен слов? Однако она боялась лгать.
Когда едулоп снова вывернул на дорогу, Торчила испуганно направила его в лес, в чащу и, выломав ветку, принялась стегать образину по глазам. Едулоп жмурился, закрывал переносицу грязной корявой ладонью и шатался, хныкая и подвывая:
