Юлий дышал трудно, будто избитый. Он сделал несколько шагов непонятно куда и наткнулся на скособоченного Ананью, который глядел на разыгравшиеся перед ним страсти с недомыслием постороннего.
— Что вы хотели мне сообщить?
— Я, государь, хотел объяснить. Во всем виноват кабатчик, он дурак.
— М-да… — рассеянно протянул Юлий. Еще описал круг и присел на ту самую кушетку, где прежде сверкала глазами Золотинка.
Из забывчивости его вывел все тот же злосчастный придворный чин:
— Простите, государь, простите великодушно! Но тот человек назвался Поплевой.
— Да-да, я знаю, — равнодушно отвечал Юлий, глянув на Ананью.
— Нет, простите, не этот. Тот, что этого приволок. Он-то и есть Поплева. Так он сейчас сказал.
— Вот как? — слабо удивился Юлий. — Ну что же… давайте и этого, что ли… Давайте всех.
Он успел забыть, кого тут должны были позвать, и с некоторой растерянностью уставился на явившегося перед ним старца. Высокого бодрого старика, мужчину с окладистой полуседой бородой. Без шапки, но с котомкой в руке, которой он небрежно помахивал. Бородач огляделся.
— Юлий? — спросил он, указывая на него безошибочно.
— М-да, — пробормотал тот, поднимаясь.
— Ну здравствуй, мой мальчик! — сказал бородач, кидая котомку на пол. Как если бы на траву в час привала.
— Здравствуйте, — непонятно оробел Юлий, остановившись на полпути, потому что бородач от него отвернулся и кивнул придворному, указывая на Ананью:
— Этого заберите. Держите под крепкой стражей. Очень опасный человек.
— Ну здравствуй! — повторил Поплева, открывая объятия, в которых Юлий и утонул.
Стиснутый, потрясенный, поцелованный, взъерошенный. Горло перехватило, он задыхался и ничего не сказал вовсе.
— Ах ты, божечки! — чутко удивился Поплева. Так трогательно и понятно, что Юлий резко мотнул головой и спрятал лицо. — А что Золотинка? — спросил Поплева. — Где она?
Почудилось, будто зять болезненно вздрогнул в руках.
— Девчонка плохо себя ведет?.. Что за притча… Смотри-ка!.. Высеку как Сидорову козу!
Поплева никогда не сек Золотинку розгами, ни в качестве Сидоровой козы, ни в качестве человеческого детеныша. Когда была она глазастой и проказливой девчушкой, он наказывал неизбежные по младости лет прегрешения особым, прекрасно известным малышке укором: выговаривая внушения, не повышал, а понижал голос, разве на шепот не переходил — Золотинка же трепетала. И можно представить, что делалось с ней, стоило Поплеве прикрикнуть! Что бывало, разумеется, в исключительных случаях. И уж по пальцам можно пересчитать те не заслуживающие снисхождения происшествия, когда по результатам чрезвычайного расследования приходилось ставить девочку в угол. Так что розги были только иносказанием, которого Юлий не понял. Ничего ведь не знал он о детстве и юности Золотинки, ничего совершенно. Потому и принял риторическую фигуру за нечто осязательное, умилился надеждой, что можно Золотинку и в самом деле высечь!
Он разрыдался. Он позволил себе рыдать — со всей страстью изголодавшегося по искренности человека.
Карета мчалась в ночь среди погруженных в безмолвие полей. Ущербная луна стояла над мглистой холодной землей. Страх оставался рядом, где-то близко… Зимка догадывалась, что ночная лихорадка чувств оберегает ее от вопросов, которые подступят утром. Она взвинчивала себя, распаляя и торжество, и досаду, и упоение собственной дерзостью. Губы ее шевелились, и слышались сердитые восклицания. Где-то под боком разгневанной государыни в тесном мраке кареты затаилась без звука, без дыхания одна из сенных девушек — Зимка не помнила, кто именно.
Горячечно перебирая свои намерения и замыслы, она нашла, наконец, слово, которое разом все объясняло, все приводило в порядок, придавая метаниям Зимки законченные и строгие очертания.
— Обмануть всех! — молвила она в темноту и прыснула оборванным смехом. Вспомнила, что не одна в карете, и прислушалась, но уловила только скрипы и шорохи. Присмотреть за девкой, отметила она и вернулась к выстраданной мысли. Обмануть всех! Пигаликов со всеми их договорами и соглашениями. Юлия с этим его юродством. Прыткого Ананью. Самонадеянного Рукосила. Очаровательного Дивея. Всех, сколько их ни есть. Всех провести и ускользнуть.
Зимка вздохнула от подмывающего чувства. Всех обмануть — значит все распутать. И тогда установить новый покой и порядок. Подарить любовь тому, кто единственно ее и достоин — Юлию! Ибо нынешняя необходимость лгать убивает искренность. Очиститься через испытания. Не отступать, только вперед, затаив невидимые миру муки, сомнения свои и страх — вперед!
Она чувствовала, что размышления ее не совсем обыкновенные, даже… сверхчеловеческие. Что намерения ее сродни подвигу, если не самый подвиг уже. Ей хотелось плакать от умиления. Когда-нибудь Юлий поймет и оценит! Что она сделала для него.
На почтовой станции, далеко за полночь, когда карета остановилась для смены лошадей, Зимка заснула.
Внезапный, на ночь глядя, отъезд великой княгини в Екшень действительно обманул всех, то есть спутал замыслы и расчеты Золотинкиных друзей и противников — она ошеломила и тех, и других.
