— Тута! Тута! — мычала тварь, пытаясь показать свои благие намерения.
В самом деле, не миновали еще и версты, как послышался беспорядочный лай едулопов. Лес расступился, показалась деревушка в три двора за общей оградой. На покрытых зеленями полях среди горелых пней десятка полтора вооруженных дубьем едулопов гонялись за стреноженной лошадью. Там и сям можно было видеть вздутое пузо прежде, видимо, поверженной наземь скотины. Людей как будто не примечалось, но вопли и голошение доносились отчетливо.
Торчила сжалась, ибо не выносила крови. Она торопилась отвернуться, когда едулопы начинали зверствовать. Никакими запретами невозможно было удержать едулопов от людоедства. И Торчилле нетрудно было сообразить, что на этот раз случилось: нелюди, должно быть, задрали в лесу мужика или бабу. Чтобы ужасные россказни не распространились по Полесью, Рукосилу пришлось распорядиться и остальными обитателями деревушки. Хозяин не мог оставить свидетелей, понимала Торчила.
На заросшем лебедой дворе стояли носилки под навесом. Все двери в низеньких длинных избах раскрыты настежь. А Рукосила Торчила приметила у околицы возле небольшого амбара или хлева, где едулопы суетились особенно деятельно. То было единственное строение с запертыми дверями. Чьи-то лица угадывались в узких волоковых оконцах. Едулопы таскали под стены топливо: обломки жердей, тележное колесо, охапку соломы. У амбара стояли длинные, выше крыши, шесты с рыболовной снастью: зависшая в небе, как комок паутины, сеть на обручах из лозы.
Надрывный вой запертых в хлеве людей вызывал омерзительный озноб, желание заслониться, заткнуть уши. В этом стоне не было ничего человеческого, так мычит перепуганная, сбитая в стадо скотина. И тем сильнее испытывала Торчила потребность вытеснить из сознания тех, кто все равно уж не имел надежды на жизнь, отгородиться — говорением слов, суетой — чем угодно.
— Золотинка в Екшене! При мне приехала! — выпалила она, обозначив поклон хозяину.
Сутулый, с округлой бабьей спиной старик поправил накинутую на плечи шубу, засаленную, с широким облезлым воротником. Узкие, в складке морщин глаза, словно придавленные высоким, под просторной лысиной лбом, остановились на ведьме ничего не выражающим взором, который как раз и пугал Торчилу своим непостижимым значением. Ложный Видохин был стар, непоправимо стар, так что временами Торчила избегала и смотреть на хозяина, ужасаясь его безобразной дряхлости.
— Сколько охраны? — спросил Лжевидохин пустым, равнодушным голосом.
— Совсем никакой, — отвечала Торчила. — Я упустила в лесу детей. Мальчишка и девчонка. Верно, из этой деревни. Бежали. Боюсь, они разнесут…
— Ты хорошо смотрела? — отмахнулся от посторонних теперь подробностей Лжевидохин.
— Обошла весь Екшень, — заторопилась Торчила. — Что-то она без вещей прикатила, в спешке. Одной каретой. Гайдуки и четверо верховых.
— А хвост? Обоз где?
— Не слышно.
— Одна. В спешке, — пробормотал Лжевидохин, поеживаясь под шубой. — Да Золотинка ли это?
— О! Да! Она, — удивилась Торчила. — Кто же еще? Грива так и горит. Золото.
— Чтобы сама себя наживкой изобразила?.. Расскажите это кому другому. Замор! — повысил старик голос.
Замора едулопы захватили еще зимой, они начали его мучить, сломали палец и почти свернули шею, когда Рукосил отнял добычу, подивившись отчаянной, храброй злобе человека. Замор, бродяга, душегуб и вор, обратился в пленника или раба, однако очень скоро забрал власть, сделавшись при Рукосиле лицом полезным и незаменимым — заметно потеснив и Ананью. Извиняло ослабевшего умом Рукосила только то неоспоримое обстоятельство, что выбирать особенно не приходилось: Торчила, Ананья да Замор — всё!
И на этот раз хозяин обошел вниманием испытанную служанку — оставил захваченную деревню и десяток едулопов для охраны запертых людей на Замора, а Торчиле ничего не приказал. Собравши до полусотни буро-зеленых тварей, Рукосил взгромоздился на носилки и велел держать на Екшень. Четыре дюжих урода ходко помчали возлежащего на подушках чародея, остальные бежали плотно сбившейся стаей; слышался мягкий топот да сиплое дыхание.
«Какое убожество!» — думал Рукосил, покачиваясь вместе с поставленным на длинные жерди ложем.
Мысли чародея были полны горечи, озлобленного самоедства и той слезливой раздражительности, которая уже почти не оставляла его после сокрушительного поражения в Каменце полгода назад. «Какими ничтожными целями и достижениями должен я теперь тешиться, — думал он. — Оставить с носом нескольких пигаликов — это успех. А величайшее несчастье — столкновение с заблудившимися в лесу бабами. И вот могучий волшебник и книжник ломает голову, как призвать к повиновению свою собственную служанку, которой удружил он в лучшие времена слованским государством и не столь уж дурным хахалем».
— Плевать! — воскликнул Рукосил вслух.
