Затаив дыхание, глядела она, чего-то выжидая… тронула замаранный лоб старика. И едва не вскрикнула — прикосновение дернуло ее ожогом, и Лжевидохин вздрогнул, неправдоподобно передернулся — словно в попытке подскочить. Брошенные наземь руки его приподнялись и бессильно упали. Старик застонал, захрипел, но Зимка уже плохо понимала, что с ним происходит, ее и саму корежило.
Наверное, ей все же удалось оторваться от старика — она очутилась на разваленной поленнице, куда бросило ее задом. Знакомая уже тошнота предвещала западение и, значит, обратный переход тоже. Раздирающая мука выворачивает наизнанку… Томительная слабость во всем теле…
И Зимка поняла, что обратное превращение совершилось — как и следовало ожидать, в самом коротком времени после западения. В узких лучах солнца, что пробивали сквозь щели, сверкнули золотные прошвы на подоле. Она ощутила на голове венец унизанных узорочьем волос.
Рукосил-Лжевидохин корчился — застоявшаяся кровь трудно пошла по жилам.
Треснуть поленом по лбу! — острое, как догадка, побуждение заставило Зимку похолодеть. И чем яснее становилась ей необходимость прибегнуть к полену, чтобы прекратить чудовищные корчи мертвеца, чем отчетливей постигала она значение каждого упущенного мгновения, тем больше коченела в бездействии.
Лжевидохин быстро, на глазах приходил в себя и наконец сел. Встряхнулся и ожил. Казалось даже, что западение в смерть не произвело на него особого впечатления; трогая себя за лоб, он дивился лишь диковинным переменам обстановки. Вот он узнал расцвеченную броскими лучами солнца Лжезолотинку… Какой-то сарай…
Зимка не могла говорить. За дверью маячил часовой. Все кончено. Поздно. Потому она приложила палец к губам, превращая чародея в сообщника, и многозначительно показала на дверь: тише, мол, не выдавай. Но тот не слушал.
— Иди-ка ты сюда, детка, — коснеющий языком прошамкал полумертвец, не умея придать голосу какое-либо выражение.
Лжезолотинка должна была все ж таки подняться, чтобы утихомирить Рукосила.
— Иди-иди-иди, — повторял он, словно приманивая ее. В потемневшем лице его проступило и скаредное, и хищное, и недоверчивое выражение. Словно он чего-то боялся… Продешевить? Проболтаться? Зимка не понимала. Было жутко и не покидало ощущение ловушки. Она колебалась, не зная, чего больше опасаться: часового, который мог услышать ожившего старика, или Лжевидохина с его предательскими ухватками?
Старик начал подниматься, чтобы добраться до строптивой сподручницы, а часовой, сверкнув на солнце шлемом, заглянул через верх двери.
— Позови окольничего Дивея! — властно бросила она, на мгновение опередив изумленный возглас.
Наверное, это был правильный ход. Часовой узнал государыню и колебался только, нужно ли отпереть дверь, — оставил все как есть и кинулся опрометью к особняку. Что касается Лжевидохина, то он смутился, остановился на полпути, запустив пальцы за отворот рукава, и замер.
И она сейчас же вильнула.
— Вот теперь мы сможем поговорить! — бодро объявила Лжезолотинка, кивнув на дверь. — Времени совсем нет. Зачем вы звали меня в Екшень?
— Ого! Так сразу! — прошамкал старик, все еще соображая. — Уж очень торопишься! Ишь какая попрыгунья, ласточка-касаточка моя. Ишь как расшалилась! — гнусно захихикал он, показывая желтые пеньки зубов. Похоже, он нарочно оттягивал осмысленный разговор. — Ну, ладно, иди сюда, я тебя на радостях поцелую.
— Только скорее, — поморщилась Лжезолотинка и подставила старичку щеку.
Щека ее осталась до поры в небрежении. Сначала Лжевидохин вытащил из глубокого отворота на рукаве голубиное перо и кинул его на воздух. Юркое пятнышко тотчас, одним витком, отыскало дорогу к солнечному разрезу над дверью. Зимка беспокойно зыркнула вослед перышку, а старик ласково ей кивнул — с нехорошим таким холодом в недобро сверкнувших глазах. Да, мол, так оно все и есть! И тогда уж чмокнул заждавшуюся поцелуя красавицу.
Далее однако принялся он за дело обстоятельнее. Холодные, как прикосновение змеи, бесцветные губы его ощупали «наши щечки» и «наши глазки» — Лжезолотинка только жмурилась, согласная и не то еще претерпеть, лишь бы потянуть время до появления Дивея. Лжевидохин зашарил беспокойно дрожащими руками по ее сдавленной платьем груди, бессмысленно приговаривая при этом: «Ну-ну, старичка-то стесняться не приходится, в разных вас видах видали, дрянь ты эдакая, дрянцо препорядочное!».
Ожесточаясь, Зимка утверждалась в мысли: убить колдуна на месте — скорее б только явился Дивей. Убить его, как собаку! Изрубить на куски и скормить собакам!.. Победителей не судят. Покончить с Рукосилом, все остальное само разрешится и оправдается.
