— Садитесь, государыня! — отчаянно крикнул он, натягивая поводья, и протянул руку с намерением втащить государыню на круп лошади себе за спину. Но Зимка резко рванула парня за руку вниз. Тот не посмел сопротивляться и послушно свалился. Узду он не упустил и присел, подставляя спину подножкой. Лжезолотинка ступила, плюхнулась животом на лошадь и заелозила, задирая платье, чтобы перекинуть ногу по-мужски. Конюх помог ей, она устроилась в один миг, перехватила узду и ударила каблуками атласных туфелек. Лошадь прянула.
Скоро Зимка оставила всех позади и уже натягивала узду, оказавшись в лесной чаще. Страх, однако, заставлял ее оглядываться и понукать лошадь, едва появлялась хоть какая полянка или просека, где можно было перейти на рысь. Надо было подумать, пожалуй, уже и о большой дороге на Толпень… как вдруг Зимка выехала на глухую каменную стену, которая неприятно ее озадачила. Государыня и не подозревала, что Екшень обнесен стеной вкруговую. Сложенная из дикого камня, кое-где обваленная по верху — но не настолько все же, чтобы можно было без труда перелезть, — стена терялась в зарослях, сколько доставал взгляд. Она взяла вправо. И почти сейчас же с испуганно бьющимся сердцем повернула назад. По лесу шуршала и ломила нечисть, всюду стонали люди, самый лес стонал, а она блуждала потеряв голову.
Зимка пустилась рысью, болезненно дергаясь, когда хлестали ее ветки. В чаще низкорослых деревьев она зажмурилась, что было бы полным самоубийством, если бы лошадь сама не разбирала дороги. Оставалось только бросить поводья и вцепиться двумя руками в гриву, чтобы не свалиться на скаку. Долго она так однако не выдержала, раскрыла глаза и выпрямилась. По правую руку маячила все та же проклятая стена, а впереди…
Жестокая сила ударила ее в голову, отбрасывая назад, тогда как ноги взлетели вслед за скользнувшей из-под седалища лошадью.
И Зимка закачалась между землей и небом, невредимая, кажется, но совершенно обомлевшая.
Она висела на сухом дубовом суку, обломанный конец которого, очевидно, пробил голову, хотя Зимка этого как будто не чувствовала. Наконец, она уразумела, что сук торчит в волосах, пронзив высокую прическу чуть выше лба. Заводя глаза вниз, Зимка видела под собой землю — не дотянешься. Убегающий топот копыт замирал.
Нельзя сказать, чтобы это было совсем уж невыносимо — висеть на собственных волосах, но неловко. Зимка подергалась, болтая руками и ногами, — прорвать прическу оказалось невозможно. Переплетенная жемчужными нитями и шелковой тесьмой, прическа представляла собой прочное, искусно уложенное мастерами целое.
Беспомощно покачиваясь, Зимка косила глаза в сторону тянувшего над лесом дыма; в зеленых зарослях разносились быстрые, пропадающие шорохи… что-то похожее на удары в тугую перину… и холодящий сердце вопль. Все это перемежалось разнузданным, бесноватым лаем. И кто-то ломился совсем близко. Во весь дух, себя не помня, продирался через кусты здоровенный мордоворот в алом кафтане.
— Помогите! — вполголоса вскрикнула Зимка, пытаясь повернуть голову больше, чем позволяли насаженные на сук волосы. — Умоляю! Помогите мне слезть! Я вишу! Я висю…
Но парень лишь блудливо вильнул, выразив свое уважение к государыне каким-то несуразным подскоком на бегу. Рожа красная, глаза дикие… Конечно же, он не имел никакой, решительно никакой возможности высказаться подробнее — низкорослый, широкий в плечах, как чемодан, едулоп гнал его вдоль забора.
С необыкновенным проворством ухватившись за сук, Лжезолотинка подтянулась рывком и забросила ноги вверх — искривленный сук повышался в сторону ствола. Она попыталась провернуться, чтобы лечь на опору, но это удалось лишь частично, прическа держала ее туго. Ноги Лжезолотинка кое-как устроила, но головой застряла — ни туда ни сюда — и пребольно выгнула шею. Тяжелая юбка соскользнула на пояс, до самого паха, и провисла, как скомканная занавесь.
Это и привлекло едулопа. Проскочив было мимо, он оглянулся и резко остановился. Темная губастая морда с безобразными клочьями бороды на подбородке как будто силилась что-то выразить. Едулоп застыл, пристально вглядываясь, широкая лапа его в выпуклых зеленоватых жилах стиснула тяжелую, с корневищем палку.
Шагов с тридцати трудно было разобрать в Лжезолотинке двуногое существо. Продетый на сук соломенно-золотой сноп там, где можно было бы ожидать голову… белые в чулках и коротких штанишках ноги, которые надо было скорее признать за руки, так ловко оплетали они ветвь… и главное — чудесный, живописно провисший, переливчатый, серый с золотом хвост. Он-то и захватил воображение едулопа. Чудовище сгорбилось, подавшись вперед, озадаченно почесало поясницу, подвинулось на шажок-другой ближе и опять замерло.
