Во дворе раздался животный, душераздирающий рев — Дивей горел в раскаленных до сияния доспехах, кроваво-черными пальцами он судорожно хватал пряжки, чтобы освободиться от панциря, и отдергивался, обрывая сгоревшую, залипшую на пылающем железе кожу. Человек уж не мог метаться, объятый нестерпимым, умопомрачающим жаром, то был сплошной озноб сердца — взлетевшего, чтобы лопнуть. Латники ломанули вон из сарая, шарахаясь от прокаженных и сталкиваясь на входе. Там, у солнечного проема, где топтали они упавшего товарища, проскакивали, как искры от кремня, огоньки.
Рев и крики, лязг железа и зловещее шипение при ядовитом блеске зеленого камня — ужас этот невозможно было остановить ни мольбой, ни остервенелой бранью. Зимка шаталась, подаваясь назад, на чародея, сверкающий перед лицом изумруд жег ей глаза. Старик наваливался на нее как на опору. И вскинул цепь вверх, продернув ее через объемистую прическу. Освобожденная, Зимка пала на карачки и поползла по озаренному всполохами сараю — не ко входу, где корчились в дыму латники, а на груду поленьев в не затронутый огнем угол.
Рукосил, мелко перебирая ногами и упираясь изо всех сил, чтобы удержать Сорокон, как рвущую повод овчарку, кричал что-то бессвязно-злобное. Наконец, надсадно закашляв, он одолел увлекающий его в сторону, на железо, Сорокон и вырвался вместе с дымом на волю. Двор был полон рассыпавшихся врозь людей: ратники, челядь, кто-то с метлой, женщина в переднике и с блюдом в руках, потерявшийся босоногий малыш. Одни метались, судорожно скакали, пытаясь освободиться от железа, и горели заживо. Другие в полнейшем столбняке наблюдали этот невыразимый ужас. Крошечные золотые шарики искреня, оставляя гарный след, кидались на разбросанные по двору шлемы, мечи, поножи, нагрудники и спинные панцири; иные из них уже плавились и текли, теряя форму.
— Вот он, колдун, вот! Убейте! — появление Лжевидохина в грязных портках и рубахе, с сверкающим Сороконом в руках встречено было воплем. Кричала женщина с обеденным подносом, но никто никого не слушал. И вдруг — словно очнулись — все, кто способен был, обратились в бегство. Всей толпой они и шарахнулись — прочь от чародея, под сень вязов. Объятые дымом и жаром, человек пять или десять корчились во дворе.
Дряхлый безумный старец вопил, потрясая Сороконом. Он хрипел, изнемогая в диком торжестве. Он шатался, как пьяный.
Спасаясь от дыма на полу сарая, Зимка отворачивалась, чтобы не видеть обугленных, еще живых людей, но не могла не слышать удушливой вони. Путь к двери преграждал распростертый у порога труп. Клочья одежды дымили на нем чадными огоньками, пузырилась изъязвленная плоть, а раскаленное текучее железо свернулось огненными клубками. Один из них прыгнул во двор, другой, минуя ничем не примечательную Лжезолотинку, наскочил на ржавый треснутый топор у стены и мгновенно его распалил до огненного совокупления.
Когда терпеть жар и дым стало невозможно, Зимка поползла к порогу, перебралась через обугленное тело, которое под ней дернулось, и вывалилась меж огней на воздух — невозможно было вместить его в легкие.
Она лежала почти без памяти, и кашель разрывал горло. Через некоторое время Зимка поднялась на колени и осознала, что происходит вокруг. В безобразной пляске скакал рехнувшийся Лжевидохин, вонючим дымом исходили трупы, несколько разбухших тяжелых искреней пожирали остатки разбросанного по двору железа. Сизый дым струился под притолокой двери, что вела в задние комнаты особняка, и занимался огнем колодец. А дальше за усадьбой катился по лесу шум подступающей бури, набегающий гам и шорох.
— Бейте их! Перебить всех! Гоните! — кричал Лжевидохин.
За спиной жахнуло, Зимка обернулась: широкий язык пламени прорвался из-под тростниковой крыши сарая. Не задержавшись на этом зрелище, она повернула голову к лесу. Оттуда, где поднимались высоченные вязы, сыпанули люди, они неслись во весь дух, самые крепкие впереди. И скоро — порождение мрака! — среди солнечных прогалин замелькали бурые чудовища едулопы, которые гнали людей, как стадо дичи, сокрушая отставших дубинами.
Неведомо как оказавшись на ногах, Лжезолотинка рванула к конюшням. Из распахнутых ворот длинного низкого строения, над которым уже витала гарь, хлынули лошади. Следом вылетел в одной рубахе и конюх — охлюпкой, на неоседланной, но взнузданной лошади.
— Стой! Куда! Я! — сорванным голосом завопила Лжезолотинка. — Государыня твоя! Стой!
Величественная ее прическа, из которой свисали, распутавшись, драгоценности, задранное на бегу платье, все в золотных прошвах, мелькающие чулки и туфли на каблуках заставили малого засовеститься.
