— Так, отдыхать будешь у меня! — весело прокомандовал Магомаев. — Слушай сюда! Сижу я тут в Баку, солнышко греет, море шумит, виноград вот-вот поспеет. И думаю: скучно одному. А потом вспомнил про тебя! Чего ты там в своей душной Москве торчишь? Пыль глотаешь? Дуй к нам, на юга! Воздух сменишь!
Александр замер, не веря своим ушам. Он смотрел в окно на раскаленные московские крыши, а в трубке слышался шум другого мира — мира солнца, моря и гостеприимства.
— Да я… я не планировал… — растерянно начал он.
— Какие планы?! — перебил его Муслим. — Планы — это для начальства! У артистов планов быть не должно! Есть вдохновение — вот и весь план! Приезжай! Выступим вместе на нашем телевидении, песни новые споем! Я тебя с нашими музыкантами познакомлю, с виноделами — людьми души! Или вино тебе еще рано, ну да не важно они и сок делают! Отдохнешь как следует! Гостеприимство у нас, брат, в крови! Не отказывайся, обидишь!
В его голосе не было настойчивости чиновника или расчетливости продюсера. Было теплое, братское, чуть хулиганское предложение от друга, от которого невозможно отказаться. Александр почувствовал, как по его телу разливается волна предвкушения. Баку. Море. Муслим Магомаев. Это был сценарий идеального лета.
— Я… мне нужно с бабушкой посоветоваться… — почти прошептал он, уже мысленно собирая чемодан.
— Конечно, посоветуйся с Анной Николаевной! — одобрил Муслим. — Передай ей самый сердечный привет! Жду звонка! Решайся, Сашок! Не раздумывай долго! Пока!
Трубка захлопнулась. Александр сидел с телефонной трубкой в руке, уставившись в пространство. Комната, еще минуту назад такая уютная и ленивая, вдруг стала тесной и душной. Ему захотелось немедленно вскочить, куда-то бежать, действовать. Он вдруг ясно ощутил, что Москва с ее интригами и опасностями — это ловушка, а тот голос из трубки — это зов свободы.
Он влетел на кухню, где Анна Николаевна чистила картошку.
— Бабуль! — выпалил он, запыхавшись. — Ты только не пугайся! Звонил Муслим Магомаев! Приглашает меня к себе в Баку! Говорит, отдохну, выступлю… Это же… это же здорово?
Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, как маленький мальчик, просящий отпустить его в первый поход. Анна Николаевна отложила нож, внимательно изучила его сияющее, ожившее лицо. Она видела, как с него спала вся недавняя напускная взрослость и напряжение, и он снова стал ее Сашенькой, рвущимся навстречу приключениям.
Мудрая женщина взвесила все за секунды. Опала? Она, кажется, позади. Поездка в дружескую республику под крыло такого человека, как Магомаев — это не риск, а напротив, лучшая защита. И самое главное — он снова горит, а не тлеет.
Она вытерла руки о фартук и обреченно вздохнула, но в уголках ее глаз заплясали веселые морщинки.
— Ну, что ж… — сказала она, стараясь сохранить строгость. — Раз сам Муслим Магометович зовет… Видимо, без тебя его виноград сохнет и море не шумит. Поезжай, грешник. Только чур — без хулиганства! И звонить каждый день!
Александр, не помня себя от радости, схватил ее и закружил по кухне под ее счастливые и испуганные возгласы: «Сашенька, да отпусти ты меня, старую! Голова закружилась!». В этот момент московские страхи окончательно отпустили его. Впереди было море.
Интерлюдия. Кабинет Хрущева. Конец большого совещания.
Воздух в огромном, помпезном кабинете Первого секретаря был густым и спертым, словно пропитанным не только запахом сигарет и остывшего крепкого чая, но и тяжелым, невысказанным напряжением. Большое совещание по сельскохозяйственным вопросам подходило к концу. Члены Президиума, министры, заведующие отделами ЦК с видимым облегчением прикрывали папки, потихоньку собирая разложенные на полированном столе бумаги. Словно стая крупных, уставших хищников, они готовились разойтись, унося с собой груз принятых и отвергнутых решений.
Никита Сергеевич Хрущев, краснолицый и несколько взъерошенный после долгого и эмоционального выступления, отхлебнул из стакана, поставил его с грохотом и обвел присутствующих властным, чуть замутненным усталостью взглядом. Казалось, всё сказано. Но его взгляд упал на край стола, где лежала аккуратно сложенная свежая «Комсомольская правда». И что-то в нем дрогнуло.
— Так, товарищи! Минуточку внимания, не расходитесь! — его голос, чуть хриплый, вновь заполнил комнату, заставив замернуть тех, кто уже поднялся с кресел. Все обернулись к нему с вежливым, настороженным ожиданием. Они знали эту манеру — внезапно возвращаться к казалось бы закрытым темам.
Хрущев взял газету, потряс ею в воздухе, будто ловя комара, и ядовито усмехнулся.
— Вот, пока мы тут с вами о хлебе насущном, о кукурузе, о пятилетке думаем, другие… другие в газетах балдеют! — Он ударом пальца ткнул в фамилию Орловой. — Опять эту… шпану нахваливают! Этого Семенова! Поп-певца, который во Франции, слышал я, принцем обозвался! — Он выпалил это слово с таким презрением, будто это была неприличная кличка.
В кабинете повисла гробовая тишина. Все избегали смотреть друг на друга. Эта тема была минным полем, и никто не хотел наступать первым.
