Машина нырнула в кружево бакинских улиц. Александр, прильнув к окну, старался запомнить всё. Широкие, залитые солнцем проспекты с современными зданиями неожиданно сменялись узкими, извилистыми улочками Ичери-шехер, где стены домов из желтого ракушечника хранили прохладу веков. Они проезжали мимо старинных мечетей с островерхими минаретами и фонтанов, у которых толпился народ. Повсюду кипела жизнь: на площадях играли в нарды, уличные торговцы предлагали горячую самсу и щербет, из открытых окон доносились звуки тара и смех.
Вскоре «Волга» стала подниматься в гору, виляя серпантином. Дома редели, и вот уже за окном замелькали виноградники и гранатовые сады. Наконец, машина свернула с асфальта на утрамбованную грунтовую дорогу и остановилась у больших ворот глинобитном заборе, которые после первого гудка открылись, машина въехала внутрь.
За воротами открылся иной мир, словно страница из восточной поэмы, ожившая в трепетном мареве полуденного зноя. Воздух здесь был густым и сладким, словно сотканным из тысяч ароматов: пьянящего жасмина, терпкого дыма прошлогодних виноградных лоз, пряной гвоздики и невесомой горьковатой пыльцы, что кружила в солнечных лучах.
Двухэтажная дача из теплого песчаного ракушечника поднималась ввысь асимметричными объятиями, словно вырастая из самой земли. Ее стены, хранящие прохладу веков, были увиты кружевной тенью резных деревянных балконов — шебеке, сквозь которые просвечивало солнце, рисуя на полу затейливые узоры. Плоская крыша-терраса с ажурным парапетом казалась парящим садом, где качались на ветру кисти спелого винограда, отливая темным янтарем и аметистом.
Но истинным сокровищем был сад. Он струился меж камней пестрым, благоухающим ковром. Пламенели кусты граната, разрываясь алыми чашами цветов. Розы — багряные, белые, кремовые — опьяняли душу тяжелым, сладким дыханьем. В тени раскидистой чинары, чьи листья шептали древние сказки, стояла беседка — ажурное чудо из кованой меди, тонущее в сиреневых водопадах глицинии.
А рядом, словно священный очаг этого рая, возвышался величественный мангал из темного кованого железа. Его бока, почерневшие от бесчисленных пиршеств, лоснились бархатным налетом жара и жира. На медных крючьях, сверкая, висели ряды шампуров, готовые в любой миг преобразиться под маринадом из гранатового сока и шафрана. Рядом лежала аккуратная поленница ароматной ольхи и виноградной лозы — неторопливое обещание грядущих пиров.
Чуть поодаль, на самом солнцепеке, сияла бирюзовая гладь бассейна, обрамленная мозаикой из старинных изразцов с диковинными синими птицами и золотыми цветами. Вода в нем была неподвижна, отражая кружева балконов и бездонную синеву неба, словно огромный кусок лазурита, оправленный в теплый камень.
Каждый камень, каждый цветок, каждый завиток ковки здесь дышал любовью, гостеприимством и неторопливой восточной мудростью. Это был не просто дом — это была поэма, сложенная из света, ароматов и щедрости.
— Ну, вот и приехали, — улыбнулся Муслим, выключая двигатель. — Мой дом, Ваш дом. Размещайтесь, отдыхайте. Марьям-ханум уже накрыла на веранде. А вечером, — он многозначительно посмотрел на мангал, — я покажу вам, что значит настоящее люля-кебаб.
Они вышли из машины. Вокруг была такая умиротворяющая тишина, которую нарушало лишь жужжание пчел и далекий, убаюкивающий шум прибоя где-то внизу. После шумного вокзала и гудящих улиц здесь царили покой и гармония.
Жара стояла густая, сладкая, звенящая, словно расплавленный янтарь. Она обволакивала всё вокруг, заставляя воздух над раскалённым щебнем дорожки колыхаться прозрачными маревами. Проснулся Александр не от птичьего пения, а от этой оглушительной, величественной тишины, что наступает в самый зной, когда даже цикады замирают в благоговейном оцепенении.
Он лежал в прохладной полутьме комнаты, затенённой резными ставнями-шебеке. Сквозь их причудливые прорези пробивались лучи высокого, палящего солнца, ложась на ковры золотистыми ажурными узорами. Воздух был неподвижен и пьянящ — он пах старым деревом, сушёными травами, сладкой пылью и едва уловимым, далёким дыханием моря.
Осторожно, чтобы не разбудить спящих на соседних диванах Олега и Виталика, Александр поднялся и вышел на балкон. И замер, ослеплённый не столько светом, сколько открывшейся картиной.
Полдень был не временем суток, а состоянием мира. Сад внизу дремал, залитый расплавленным золотом. Цветы — пышные, тяжёлые розы, лиловые глицинии — казались сделанными из бархата и чуть поникли под солнцем, источая густой, томный аромат. Виноградные гроздья, висевшие над головой, просвечивали насквозь, как тёмный изумруд или спелый аметист. Ни один лист не шевелился.
А за садом, за краем обрыва, лежало Море.
