Все засмеялись. Эта простая, живая история стёрла последние остатки формальности. Виталик с набитым ртом что-то радостно промычал, а Олег, улыбаясь, отламывал хрустящую корочку хлеба. Александр чувствовал себя не гостем, а частью этой гостеприимной семьи. Он отпил из армуда густой чай, в котором отражалось лазурное небо, и почувствовал, как покой и радушие этого дома наполняют его самого.
После сытного дастархана, когда тела отяжелели от яств, а души наполнились теплом, Муслим с искоркой в глазах предложил:
— А не прогуляться ли нам, показать вам наше царство? Дом хоть и отцовский, но каждый уголок здесь и мой тоже.
Он повёл их не через парадный ход, а через узкую, затенённую виноградными лозами арку, ведущую прямо в сад. Воздух здесь был гуще и слаще, напоённый запахом нагретого камня, спелого инжира и цветущего жасмина. Пчёлы деловито гудели в пышных шапках гортензий, а где-то в листве чинары неугомонно стрекотала сорока.
Сам дом, из пористого ракушечника, казался продолжением сада. Его стены, густо увитые плющом и диким виноградом, хранили прохладу даже в этот зной.
— Отец строил на века, — голос Муслима звучал мягко, с гордостью и лёгкой грустью. Он провёл ладонью по шершавой поверхности стены, словно гладя старого друга. — Говорил, что камни должны дышать, а не потеть под штукатуркой. Здесь даже в самый зной — как в термосе, прохладно.
Они шагнули в полумрак холла. И сразу попали в иное измерение. Воздух здесь пах старыми книгами, воском для паркета и едва уловимым, благородным запахом древесины. Стены не были еще завешаны золотыми дисками и афишами La Scala — их ещё предстояло завоевать. Вместо этого повсюду висели фотографии в простых деревянных рамках.
Муслим останавливался у каждой, и его лицо озарялось тёплым светом.
— А это наш школьный хор, — он указал на пожелтевшее фото, где в первом ряду щурился от солнца щуплый мальчишка с смешными торчащими ушами. — Я тут, смотрите, второй слева. Дирижёр всё грозился меня выгнать за то, что я постоянно импровизировал и выводил рулады не по нотам.
Он засмеялся, и его знаменитый бас, ещё не окрепший, но уже мощный, легко заполнил пространство.
На других снимках — он, уже юноша, в костюме народного ансамбля; на сцене Бакинской филармонии с серьёзным, сосредоточенным лицом; с матерью в саду под этой самой чинарой.
— А вот это моя первая серьёзная победа, — он с нежностью указал на скромную грамоту под стеклом. — Вокальный конкурс в Тбилиси. Первое место. Я тогда пел арию Мефистофеля. Все глаза на лоб повылезали — такой пацан, и такой голос из него!
Он вёл их дальше, по скрипящим паркетным полам. Двери в гостиную были распахнуты настежь. И здесь сердце дома билось открыто.
В центре комнаты, под высоким потолком, стоял старый, но ухоженный рояль марки «Красный Октябрь». На его полированной крышке лежали аккуратной стопкой ноты — и классические партитуры, и листы с записями народных мелодий. Рядом, на стуле, лежал тар — его гриф был отполирован до блеска тысячами прикосновений.
— Это наша святыня, — улыбнулся Муслим, легко проводя пальцами по клавишам рояля. Звук был глубоким, бархатным, идеально настроенным. — За этим инструментом отец любил работать над эскизами. А я… я здесь учился слышать музыку. Не просто петь, а понимать её душу.
Он сел на табурет, взял в руки тар. Его пальцы, ловкие и уверенные, нашли нужные лады безошибочно. И полилась негромкая, грустная и прекрасная мелодия мугама. Она не оглушала мощью, а завораживала, словно узорчатый ковёр, сплетаясь из тончайших звуковых нитей. Он играл недолго, но в тишине комнаты, под пронзительно-синее небо в окне, это звучало как откровение.
— Вот, — он поставил тар на место. — Основа всего. А всё остальное… — он махнул рукой в сторону рояля, — …это уже надстройка. Важно не забывать, на чём стоит твой талант.
Он повёл их в сад, показывая свои сокровища: старую шелковицу, с которой в детстве объедался ягодами так, что потом не мог отмыться от фиолетовых пятен; уголок с розами, которые высадила его мать; наконец, они снова вышли к мангалу.
— А это — алтарь мужской дружбы, — провозгласил он с комичной торжественностью, обнимая закопчённые бока мангала. — Здесь не просто жарят мясо. Здесь ведутся самые важные разговоры, решаются мировые проблемы и рождаются лучшие песни. Огонь, вино, нежное мясо, хорошая компания — лучшее топливо для творчества.
Он стоял, такой молодой, почти мальчишка, но уже невероятно талантливый и уверенный в своём пути. И было ясно, что этот дом, этот сад, эти стены, помнящие его детский смех и первые вокальные упражнения, — и есть тот самый прочный фундамент, на котором стоит его будущая мировая слава. Он ещё не пел в Большом, не покорял Италию, но он уже был Хозяином здесь.
Жара постепенно сдавала свои позиции, отползая в тенистые уголки сада. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Муслим, растянувшись в плетёном кресле и наслаждаясь прохладой арбуза, вдруг оживился, словно вспомнив нечто важное.
