Оно было не просто синим. Оно было бездонной, звенящей лазурью, жидким сапфиром, растекшимся до самого края мира. Цвет его был таким глубоким и насыщенным, что глаз не мог определить, где кончается вода и начинается небо — лишь на самой линии горизонта они сливались в ослепительном, маревом сиянии, в сплошной полосе раскалённого света. Эта синева была почти физической, плотной, можно было руку протянуть и ощутить её прохладу, её солёную густоту. Она не слепила, а гипнотизировала, затягивала в себя, обещая бесконечную, прохладную глубину. Его гладь была абсолютно неподвижна, лишь кое-где подёрнута лёгкой, едва заметной зыбью, будто тяжёлый шёлк, мягко колышущийся от чьего-то невидимого дыханья. Оно не шумело, а молчаливо сияло, огромное, могучее и спокойное в своей полуденной мощи. Это был не пейзаж, а икона, написанная светом и тишиной.
Где-то внизу, у подножия обрыва, слышался ленивый, убаюкивающий шепот — не грохот, а ласковое плесканье волны о нагретые камни. Этот звук лишь подчёркивал всеобщую, благоговейную тишину.
В саду, в тени раскидистой чинары, у уже потухшего, но ещё тёплого мангала, неспешно двигалась фигура Марьям-ханум. Она расставляла на низком столике пиалы с фруктами, и её тёмное платье было единственным тёмным пятном в этом ослепительном мареве света. От неё веяло таким же спокойствием и неспешной мудростью, как и от всего окружающего мира.
Александр глубоко вдохнул воздух, напоенный морем, полынью и сном. Он чувствовал, как усталость долгой дороги, как рукой снимает, растворяясь в этом зное и покое. Они приехали. И это место с первого же взгляда приняло их, убаюкало и укрыло в своих щедрых, золотых объятиях.
Тишину полудня нарушил не звонок, а ласковый, певучий голос Марьям-ханум, донёсшийся снизу:
— Джанлар! Солнце уже давно в зените, а вы ещё не подкрепились! Идите, пока яшыл чай не остыл!
Он спустился по прохладной каменной лестнице, и ароматы ударили в нос, закружив голову. Веранда, утопающая в зелени винограда, была превращена в роскошный дастархан. На устланном белоснежной скатертью столе стояло настоящее изобилие.
На огромном медном подносе, дымился свежий тендир чорек — круглый хлеб из тандыра, с хрустящей золотистой корочкой, испещрённой затейливыми узорами. Рядом, в глиняных пиалах, белел нежный каймак, по краям которого уже выступила прозрачная сыворотка. В маленьких розетках искрился тёмный, как нефть, ароматный гранатовый мед и густое, душистое инжирное варенье. На тарелках горками лежали сыры — белоснежная брынза, рассольный сулугуни и копчёная чечил, закрученная в упругие жгуты.
Повсюду лежала зелень: пучки кинзы, базилика, тарагона и зелёного лука, источающие пряный, свежий дух. Рядом с ними алели нарезанные дольками спелые помидоры и огурцы, с которых ещё капала родниковая вода. И, конечно, в центре стола стоял настоящий герой восточного застолья — самовар, сверкающий медным бочком, и рядом с ним — грушевидные армуды, уже наполненные густым, красно-коричневым чаем.
Виталик и Олег обогнули его зашли на веранду и сразу сели за стол, за которым уже сидел Муслим, видно Саша был не так тих как думал и все же разбудил их.
Александр сел, и его скамью слегка качнуло. Он присмотрелся — под ним был не обычный стул, а старинный сундук, обитый полосатой тканью. Повсюду стояли свидетельства жизни этого дома: на резной полке под стеклом пылился старый радиоприёмник, на перилах сушилось на солнце вышитое полотенце с петухами, а в углу, прислонённый к стене, стоял деревянный плуг — явно давно уже выполняющий декоративную функцию.
В это время в саду кипела своя, маленькая жизнь. Пухлая шмелиха с ленивым гудением впилась головой в синий колокольчик, её мохнатая спинка зарылась в бархатные лепестки, и она исчезла в нём почти целиком, оставив снаружи лишь трепетавшие от усилий лапки. Рядом на листе винограда замерла яркая ящерица, грея на солнце свой бронзовый бок. С ветки инжира сорвалась спелая капля сока и упала вниз, на теплый камень, где её тут же начала обследовать вереница чёрных муравьёв.
На веранду вышла Марьям-ханум, неся дымящиеся кутабы с зеленью. Её лицо, испещрённое морщинами, лучилось добротой.
— Кушайте, джанлар, кушайте, с дороги нужно восстановить силы, — сказала она, расставляя угощения. — Эта дача много лет в семье Муслима. Его отец (тут у Муслима, отец умер гораздо позже), светлой памяти человек, построил её своими руками, каждый камень помнит его прикосновение. А теперь здесь Муслим находит свой покой от сцены и шума.
Она присела на краешек скамьи, поправив платок.
— А помните, Муслим-джан, — глаза её хитро прищурились, — как ты в детстве, чтобы не заниматься сольфеджио, залез на самый верх той чинары и кричал, что никогда не слезешь, пока тебя не освободят от уроков?
Муслим, намазывая мед на хлеб, смущённо рассмеялся, и его знаменитый бас прокатился по веранде тихим, тёплым раскатом.
— Марьям-ханым, зачем ты это вспомнила! Я тогда просидел там часа три, пока отец не пригрозил срубить дерево вместе со мной.
