— Именно потому и беспокоюсь! — фыркнула она, но в глазах у нее светилась не только тревога, но и гордость.
Они нашли свой вагон. Наступил момент прощания. Анна Николаевна обняла Александра, прижалась к его груди щекой, и он почувствовал, как она дрожит.
— Слушайся там Муслима Магометовича, — прошептала она ему на ухо. — Он человек хороший, не подведет. И… возвращайся, родной.
Виталик и Олег в это время уже закидывали вещи в вагон, обмениваясь шутками с проводницей.
Проводница напомнила о скором отправлении. Пора было занимать места. Александр в последний раз обнял бабушку, почувствовав на мгновение ее хрупкость, и прыгнул на подножку вагона. Дверь с лязгом закрылась.
Он прильнул к окну в вагоне. Анна Николаевна стояла на перроне, она показалась ему такой маленькой и одинокой в толпе. Ее лицо было серьезным, и он прочел на нем все: и любовь, и волнение, и надежду.
Поезд дернулся и, испуская клубы пара, медленно, словно нехотя, тронулся с места. Московские пейзажи поплыли за окном, сначала знакомые, а потом все более чужие. Александр не отрывался от стекла, пока крошечная фигурка совсем не исчезла из виду.
Только тогда он обернулся к друзьям. Вагон, пахнущий древесиной, дезинфекцией и свежим бельем, был их новым, временным домом. Впереди лежали трое суток пути и обещание незабываемого приключения. Московские страхи оставались позади, растворяясь в ритмичном стуке колес.
Дверь купе с лязгом закрылась, отсекая суматошный гам вокзала. Внезапно наступившая тишина оказалась обманчивой — ее тут же заполнил мерный, укачивающий перестук колес, сливавшийся в гипнотический ритм: ты-дыщ-ты-дыщ, ты-дыщ-ты-дыщ. Он, казалось, исходил отовсюду: из-под пола, от стен, от самой вибрирующей души стального состава.
Вагон пах славно и уютно: свежевымытым полом, кожей диванов, древесной пылью и едва уловимым металлическим духом машинного масла. За окном поплыли задние дворы Москвы — унылые, серые, с висящим на веревках бельем и кривыми сарайчиками. Но с каждым оборотом колес город сдавал позиции, уступая место сначала подмосковным дачным поселкам, а затем и бескрайним, залитым полуденным зноем полям. Золотистая волна колосьев сливалась в единое море, и лишь одинокие ветлы, словно часовые, стояли на страже этого безмолвия.
Ребята молча обживались. Виталик, как заправский квартирьер, сразу занял верхнюю полку, свесив голову и комментируя все происходящее. Олег бережно водрузил гитару на свободное место. Александр расстегнул воротник рубашки, присел у окна и замер, наблюдая, как уплывает назад его недавняя жизнь. Чувство легкой, пьянящей свободы смешивалось с щемящей грустью прощания.
К вечеру, когда за окном заалел багряный закат, окрашивая степи в мистические тона, в купе стало невыносимо душно. Раскаленные за день стальные стенки вагона отдавали жар, как печка. Александр распахнул дверь купе настежь, впуская слабый поток воздуха из коридора.
Саша достал гитару. Первые неуверенные аккорды, пробные переборы. Звук был тихим, интимным, заглушаемым грохотом колес. Но затем Александр тихо запел, и его голос, вначале глуховатый, набрал силу, зазвучав в такт покачиванию вагона.
[Куплет]
Вагонные споры — последнее дело,
И каши из них не сварить…
Но поезд идёт, в окошке стемнело,
И тянет поговорить…
Он пел негромко, почти для себя, глядя на мелькающие в сумерках огоньки одиноких деревень. Песня была удивительно созвучна моменту — о пути, о выборе, о спорах, которые остаются позади, но больше созвучна его жизни, он мог пойти по проторенной дороге, но выбрал свою.
Один говорил: «Нам свобода — награда,
Мы поезд куда надо ведём…»
Другой отвечал: «Задаваться не надо,
Как сядем в него, так и сойдём…»
К концу первого куплета он заметил движение в коридоре. К дверям купе, привлеченные звуками гитары и тихим, задушевным пением, подошли несколько пассажиров. Сначала замерла у двери проводница с заварочным чайником в руках. Затем подошел пожилой мужчина в жилетке, прикуривая цигарку. Молодая женщина с ребенком на руках остановилась чуть поодаль, покачивая малыша.
Александр немного смутился, но не остановился. Наоборот, он словно нашел в этой случайной аудитории отзвук. Его голос зазвучал увереннее, чище, наполняя тесное пространство у двери щемящей лиричностью и философской грустью.
И оба сошли где-то под Таганрогом,
Среди бескрайних полей…
И каждый пошёл своею дорогой,
А поезд пошёл своей…
Последний аккорд растаял в гуле колес. Наступила короткая, завороженная тишина, нарушаемая лишь стуком стали о стыки рельсов. И тут пожилой мужчина в жилетке, глубоко затянувшись, хрипло произнес, качая головой:
— Боже ж мой… Да это ж… Семенов? Тот самый, с телевизора?
Проводница ахнула, прикрыв рот рукой:
— Точно! Александр! «Принц»!
Смущение мгновенно сменилось восторгом. Скромный импровизированный концерт превратился в настоящую встречу со звездой. К купе стали подходить другие пассажиры, шепчась и переглядываясь. Кто-то робко попросил автограф, кто-то — спеть еще что-нибудь.
